enatramp

Женский роман. Утопия. ЧАСТЬ 4, на данном этапе последняя. (исправлено)

enatramp@mail.ru — Sat, 19 Sep 2009 04:05:11 GMT

[Два конца, два кольца, посредине – дырка]

– Вы хотите снять со счета все деньги?
Лянская сказала: да, и перевести их в рубли по курсу.
– Хх... эээ, – сказала девушка за стеклом. – Подождите, пожалуйста.
Она встала и резво убежала во внутренности банка. Лянская терпеливо ждала. Девушка вернулась минут через семь. Она сказала, что, к сожалению, деньги кончились, приходите через неделю.
Лянская потребовала заведующую. Заведующая пришла минут через двадцать. Она сказала, что Лянская может не беспокоиться за свои деньги, они у нее есть. Это государственный банк, и вклады ее гарантированы государством. Сегодня все побежали снимать свои деньги со счетов, а через неделю все побегут обратно. Лянская, если только через неделю она не передумает, сможет снять все свои деньги, какие только хочет иметь, хоть в рублях, хоть в юанях. В настоящий же момент она может пройти через вон ту дверь, через которую она вошла, и снять в банкомате на входе столько денег, сколько технические возможности банкомата допускают снять за один раз, то есть в шестьдесят раз меньше, чем ей нужно. После чего карточка ее будет временно заблокирована на срок, равный упомянутой уже неделе.
Лянская из всего этого поняла, ровно обратно сказанному заведующей, что ее денег у нее нет. Скрипнув зубами, она вышла из банка.

* * *

Ну вот, перед тобой Невский проспект и вся жизнь. Времени у тебя – завались, денег у тебя нет. Куда ты пойдешь?
Лянская пошла домой.
Дома ей показалось, что она никуда не уезжала. Соседей не было, потому что был будний день. Лянская сходила в душ, надела халат, не нашла чай и выпила кофе, положив две ложки вместо одной.
Все условия игры заданы на первой полстранице нашего романа – рекомендую. Лянская избегала думать; не с чего ей и сейчас рыдать о загубленной жизни; в прошлом у нее не было ничего; в настоящем у нее была – работа. И квартира – комната то есть в квартире. Комнату отметаем сразу; она может быть и стоила не меньше, как минимум – столько же, сколько денег не выдали сегодня ей в банке. Но комнаты не продавались. Ипотека не действовала. Встречки висели полгода, превращаясь на глазах в вечные разлуки. А вот работа.
Лянская решила сходить на работу, чтобы навести по интернету справки о банках – других, и об условиях кредита в этих других банках. Точно так же мог поступить и Рауш, когда его жене потребовалось разрулить с недвижимым имуществом, вместо того, чтобы впираться в рабочее время к Ирине Петровне, что повлекло за собой цепь обстоятельств, перевернувших ее ритм и быт, – вот всё, что подумала Лянская, пока переодевалась обратно. Не много. Но Рауш не любил интернета. Возможно, поэтому он был сейчас в Швеции – вместо Украины, в которой тоже был, как собирался, а как и зачем он оттуда переместился, не представляет для нас никакого интереса.
Лянская же, не имея таких предпочтений – она воспользовалась бы и телевизором, если бы телевизор мог сообщить ей то, что было ей необходимо, а не гнать разведенную муть о том, в чем можно ясно убедиться оглянувшись, а если нет, то тем более, – направилась туда, где собиралась впервые нарушить не собственный принцип, но правило, которое глубже, чем принцип, потому что исходит из потребностей, а не из деклараций, – даже не обратив на это внимания.
На работе все удивились, увидев Лянскую, разрубившую пополам свой отпуск, потому что отпуск в риэлтерской конторе всего две недели, потом ты можешь взять себе еще две недели, когда-нибудь в феврале, и никто не прерывает его на середине чтоб посмотреть, как там без него дела, все приходят день в день и толкутся на входе с сигаретами, хвастаясь краткосрочным минувшим так, как будто бы оно в настоящем, хотя настоящее у них совсем другое, – разве что шеф, а Лянская, пока что, была не шеф. Но вошла она как шеф. Поздоровавшись, она прошла в свою комнату, которую никто не занимал, что могло послужить доказательством ее высокого положения там, куда ее положили, включила компьютер и час знакомилась с обстановкой за минувшую неделю, а попутно с тем, что раньше знать ей не было необходимо.
Через час она выключила компьютер. Всё было ясно. Выйдя из своей комнаты и через общую приемную она прошла в кабинет шефа, который был на месте. Это был хороший шеф. Позволим себе это сентиментальное отступление, потому что последний раз нам представляется этот случай. Он сделал то, что только обещал прошлый шеф, который собирал всех сотрудников и парил всем мозги о том, что контора – дом родной, и даже больше, потому что дом можно продать, а конторе ты изменить не можешь, которая тебя не забудет и с повышением своего благосостояния твоим трудом и пе-пе-пе-пе-пе и туру-ру. А однако сдрыснул. А этот не парил мозги, но повысил зарплаты. Не очень сильно, и только в последние пару лет Лянская могла относить в банк действительно крупные деньги – около шести тысяч долларов в год, что и составило большую долю той фиктивной относительно суммы – а относительно для нее в этот момент означало то, что в любой другой раз абсолютно, – которую ей сегодня отказались выдать.
У шефа она провела двадцать минут, после чего вышла и, попрощавшись с сотрудниками, пошла домой.
Лянская уволилась. Никто ее не увольнял, сама уволилась.

* * *

Погода была славная. Лянская шла, щурясь на солнце, которое было не таким, как в деревне, а все-таки это было одно солнце. В Питере пахнет морем. Морем пахло раньше в семь утра, выходя на станции метро "Приморская", теперь там застройка, и где плескались волны, лазает трактор, – но морем пахнет сейчас, вдруг в середине дня на какой-нибудь Охте. Человек бывает смешон в любви; в гневе – никогда. Глупости, которые человек делает в гневе, выглядят как-то величаво. А кто смеется над тем, что делают в гневе, тот сам мелок и смешон, и погоды он не производит. Совру, если скажу, что гнев сделал Ирину Петровну красивой – Ирина Петровна как Ирина Петровна. Но описывать ее сейчас, на прощание, – с какой стати? Мы здесь не мясом торгуем. И не париками. Нам она нравится. Всё. "Берегитесь нас, русских баб", я предупреждала, даже – тем более! – даром проживших свою жизнь, не обучась думать. За неделю Ирина Петровна этого умения ясно, что не приобрела (тут нужна долгая привычка) – она могла бы сейчас вступить в какое-нибудь ДПНИ – так человек, прущий не глядя, вляпывается в гавно всем штиблетом. На ее счастье, никакого ДПНИ не попалось ей на дороге. Ничего не было. Пикета не было, потому что был будний день. Народ слегка давился у банкоматов, вот только и всего. Это было ровно год назад, осенью 2008го, кризис достиг банков, потом всё утряслось, кроме тех банков, которые лопнули, понятно. Революции не случилось. Денег не выдают, нам привыкать, что ли. Появились плакаты "Антикризисные цены". Это всё потом. Лянская не поехала в деревню; есть ли у нее деньги, нет ли – было теперь все равно. Но ей не нужно было в деревню. Она прошла через свой двор, в котором не было никаких признаков боевых действий, на что она не обратила внимания, когда входила первый раз, и что теперь отметила с любопытством, – забора тоже не было, который раньше был, зато торчали какие-то сваи, штук три или пять, которых раньше не было. Не какие-то, а буронабивные, вот какие. Соседи с работы не вернулись, но шли домой школьники, среди них Дато, то есть Каха Кикабидзе. Время-то детское. Лянская зашла в свой дом, вытащила из ящика бесплатную газету и стала обзванивать вакансии уборщиц. Что-то происходит, мне кажется, это и есть страна. Вы думаете, это конец? Это был бы хороший конец. До свидания.

Женский роман. Утопия. ЧАСТЬ 3. 3-9 — 3-11

enatramp@mail.ru — Fri, 14 Aug 2009 07:52:35 GMT

* * *

Школа оказалась огромным трехкорпусным зданием. В кабинете директора сидела Светлана Никодимовна в белой трикотажной кофточке, трезвая как стеклышко, со своим лицом, на котором рассыпали рожь с просом.
Вбежала рослая девятиклассница. – Тетя Света! – начала она, но, увидев Иру, вдруг застеснялась. – Здравствуйте, – сказала она.
– Говори, чего надо! – приказала Светлана Никодимовна, опуская на нос очки. Девятиклассница обрадовалась, встрепенулась и заспешила: – Тетя Света, а где дядя Миша? Пусть он к нам, пожалуйста, придет. У нас проводка сгорела.
– Не знаю я, где дядя Миша. – Светлана Никодимовна глянула на Иру и улыбнулась, сморщившись всем личиком. – Забери его себе совсем, чтоб у него… в кишках проводка сгорела! – Девятиклассница, захихикав, скакнула за дверь. Тотчас дверь распахнулась: – Тетя Света, а дискотека будет?
– Иди! – крикнула Светлана Никодимовна. – Учись… – У нас кончились, – возразила девятиклассница – и галопом бросилась по коридору, потому что С. Н. начала вставать во весь свой богатырский рост. – Пусть домой не приходит! – крикнула она в коридор и, захлопнув дверь, вернулась к Лянской.
– Погоди… – она уселась за стол и, порыскав в ящике, достала конверт и вынула оттуда четыре десятки. – На вот. – Лянская взяла, за чем Светлана Никодимовна молча проследила. Присовокупила: – Больше не давай.
– Чаю хочешь? – Она стала ходить по кабинету, включая электрический самовар в стену и доставая из шкафа какие-то печенья. – А я тут новую тарификацию делаю. Так не укладываемся в остаток! Еще этот… – Она с ненавистью махнула в компьютер, который с натугой гудел у нее на столе, притворяясь, что всем электрическим организмом стремится втиснуть средства в нормативы. – Надо выключить… а то тут еще проводка сгорит.
– Не сгорит, – подала голос Лянская. – Он мало жрет.
– А ты знаешь?.. Ира?
– Знаю. Я же тебе говорила. Покажи, что у тебя.
Через минуту две престарелые подруги, склонившись над клавиатурой, истово играли «в школу». Лянская мало чем помочь могла – печатью десятипальцевым методом она, совершив в свое время попытку, так и не овладела – зато споро тыкала двумя, за чем Светлана Никодимовна следила завороженно, шевеля губами и иногда вскрикивая: – Точка! – Спустя час они, откинувшись на стульях, смотрели в монитор, на котором сияло: «помочь обрести новое экономическое мышление своим ученикам, для того, чтобы они могли с минимальными потерями войти в большую сложную жизнь. Образовательные учреждения должны привести всю свою деятельность в соответствие с требованиями современной жизни» и т. п. Лянская, завершающим жестом, послала на печать. Светлана Никодимовна сняла очки и признала:
– Молодец. Вот тебе бы директором быть. Зарплата семь тысяч, – соблазнила она.
Лянская, у которой на кармане было тридцать = минус 500 мужикам, минус 2 тыс. за бревна, минус двести Мише и двести Чугрееву, минус сто пятьдесят за подстанцию, минус колбаса. Плюс сорок рублей – благоразумно промолчала. Светлана Никодимовна поставила им чай. – Уйду, – распалилась она, – не надо мне ихние семь тысяч. Ходила в «Сергей» – магазин не этот, а там на бугре, – спрашивала. Сказали, возьмут. Пойду продавщицей. Вались они со своими комиссиями – сижу только пишу – тетради некогда проверять.
– Мы ж последний год доживаем, Ира! Уже решили школу перевести со средней в основную. Этих всех, – отнеслась Светлана Никодимовна в сторону исчезнувшей девятиклассницы, – будут в Нюксеницу возить на автобусе. Они что? рады; им – дискотеки. – Так не нашли автобуса. Перенесли на следующий год. Мне 15 учителей увольнять, вот этих-то куда? Женщины все хорошие. А мужья у них пьющие.
– Меня ж уволить хотели. У меня запои бывают, Ира. С этим чёртом сидим все выходные, поросята по два дня некормленые орут. Так так стыдно… Баженова, заведующая, за меня заступилась. Сюда даже приезжала, заходила его стыдить. Ты не давай ему денег, Ира!
– Я не даю, – сказала Лянская. То ли она наглоталась пыли, то ли от впечатлительности стремительностью метаморфоз – у нее комок стоял в горле. Она запивала его чаем. Ей захотелось убить. Кого? Об этом надо спросить Рауша, мельком пронеслось в голове. Тень Рауша была неуместной, как призрак отца Гамлета или самого Гамлета, ее тотчас же сдуло с ландшафта. Рауш сюда не поедет.
- Ты свою уху не поела. Приготовила, а есть не стала, я смотрю утром, кастрюля стоит. Собака этот, конечно, всё вылакал уже… Пойдем, я тебя покормлю.
Они пошли.

* * *

Но надо было что-то делать. Дом не строился. Мужики не пришли. Лянская ночевала у Светланы Никодимовны. Они посмотрели все фотографии. Потом Светлана Никодимовна стала смотреть телевизор. С тем же успехом Лянская дома могла смотреть телевизор. Отпуск кончался. То есть, он еще и не начался, а уже начал кончаться. Утром, проснувшись, Лянская увидела в окно прямо перед кроватью реку, и с новыми силами встала, передумав просить Светлану Никодимовну, чтобы Миша перевез ее на тот берег, как ей вчера хотелось в упадке духа. Светлана Никодимовна встала давно; она перед работой готовила в русской печи, неярко полыхавшей в глубине своего свода, как отдельный дом в доме, огромный чугунный горшок каши для поросят. На предложение Ирины Петровны помочь отреагировала испугом – зато тут же заставила ее есть, налив такую же огромную, в масштабах Лянской, тарелку супу – Лянская, привыкшая с утра к стаканчику жидкого чаю с круассаном, мочила ложку так, что, казалось, у нее во рту всё скиснет, – а Светлана Никодимовна, перелив весь этот горшок в ведро с еще корками, подхватила это ведро и еще с другим вышла из дому вон. Грудь у нее вздымалась, как баба на носу корабля, а мускулы на руках ходили шариками. Лянская едва дождалась, когда она вернется, и, быстро распрощавшись, пошла к своему дому ждать мужиков. Мужики не пришли. Лянская походила вокруг дома. Бревен вчера-таки накидали порядочно; с одной стороны они подходили вплотную к окну. Лянская вступила на кучу их – да и влезла в окно.
Тут ее ждало потрясение. В доме, на корточках на пороге перед ямой сидел мужик. Только что никого не было – а вот, сидит. Он улыбался ей той доброй улыбкой, что знающему говорит: человек после тяжелой работы, или, может, тюрьмы, не имея иллюзий и не желая их, выпивает стакан и радуется воле. Он сказал:
– Ух, как влезла.
Лянская не придумала ничего лучше, как вылезти тем же ходом. Мужик не спеша вышел через дверь, и, обогнув дом, стал разводить костер. Перед домом было костровище со скамеечкой. Лянская, последний раз видевшая такое диво еще в школе, не обратила на него внимания. Тут, видно, не впервой сидели пустошане, расплескивая дрянь с видом на прекрасную реку.
– Как звать-то тебя? А меня Толик. – Это и в самом деле был Толик. Произошла смена Петров на Толиков.
– Где другой Толик? – От раздражения Лянская забыла, что она ко всем обращается на «вы». Отлив обнажил камень жестокосердия. Она бы не купила им пива сегодня никогда и вообще сейчас ничем не отличалась от капиталистов времен К. Маркса, подходящих к рабочим просто: не можешь – уволься или умри. – Они не пришли. Я не знаю, где их искать.
Это мужику понравилось еще больше.
– А они не придут, – сказал он. – Я вчера ему глаз подбил. Ментовской он. – Он достал из-за пазухи бутылку жуткой бормотухи, украшение винного ряда магазина, а стакан из кармана, водрузил всё это на импровизированный столик. – Присядь, – ласково звал он её. – Хорошая ты женщина. У меня ведь глаз – рентген. Сколько я бродил, сколько колесил, сколько я людей видел всех насквозь, – срифмовал он. Лянская стояла, уставясь в огонь, разгорающийся в кусках вчерашних гнилух, которыми вчерашние мужики собирались топить ее печку зимой. Средства здесь расходовались широко – леса кругом. – Я не алкоголик, – возразил Толик сам себе, – видишь – стакан стоит. А я его не пью. – Он поискал взглядом что-нибудь кроме стакана, бросил в костер еще несколько крупных, в чем не было никакой необходимости. После чего все-таки выпил. Умиротворение, последним актом им достигнутое, было таково, что он бутылку спрятал, а вынул сигареты с фильтром и закурил. – А ты себе работников нашла. Они ж доходяги, алкаши конченые. Сколько ты им заплатила?
– Я еще две тысячи за стволы заплатила, – сказала Лянская. – Вон они лежат.
Толик долго качал головой, уворачиваясь от раздымившихся гнилух. Пришлось ему пересесть. – Ты б сразу мне сказала. Ничего, сделаем мы с тобой всё. Я тут всех знаю.
Лянская, у которой сохранились еще остатки здравого смысла, подумала: Миша? Но Толик был не Миша. Он и вправду отсидел, пырнув ножом соседа, восемь лет, и хоть уже год как вышел, и успел даже устроиться на работу, и был в общем не крепче местных мужиков, но слыл в молве тюремщиком и отличался от остальных, может быть, тем, что вернулся сюда доживать – а все другие просто постепенно умирали от пьянства и алкоголизма. Они пошли с Лянской смотреть стволы, Толик нашел в доме топор (может быть, Генриеттин. Которая, с нее станет, отрубала им что-нибудь от дома себе на растопку), и стал обтесывать их. Лянская ходила туда-сюда к костру от Толика и обратно. Раздумывая о том, что если бы был – котелок – слово тоже из школьных лет – то как его ей к костру приладить. Пришли Миша и тракторист. Миша ничего не просил. Он получил пенсию. Они присели к костру, испросив у Ирины Петровны обязательного разрешения, и выпили, закусив всухомятку. Толик обтесал стволы и присоединился.
Потом они вместе пошли к обтесанным желтым стволам и начали их поднимать, целясь в окно. Лянская думала, что всех их задавит. Она тоже пыталась помочь, пока ее не прогнали. Она стала ходить туда-сюда, бросая гнилухи в костер и возвращась смотреть. Мужикам удавалось поднять один конец бревна где-то на полметра от земли – после чего они его бросали и отскакивали в стороны. Миша меньше помогал, чем мешал, всё делали в основном Толик на двоих с трактористом. С немалым изумлением Лянская увидела, что под конец бревна подставлен чурбан, и он уже поднят на метр, слепо тычась в стену, как огромный доисторический хобот. Изумление переросло в восторг, когда Толик с трактористом с помощью двух рычагов, упираясь каждый в конец своей длинной палки, упертой с другой стороны в землю, стали поднимать его выше – сантиметр за сантиметром. Они шатались, но не падали. Миша нашел себе дело: он руководил. – Есть! – закричали они, когда конец бревна зацепился за нижнюю раму окна и остановился.
– Молодцы! – закричала Лянская, забыв про преклонные годы.
Мужики хотели выпить, но потом сначала решили дотолкать его все-таки внутрь. Им это удалось через пару часов – точно так, сантиметр за сантиметром. В доме перевод лёг сикось-накось, там еще не все были вытащены половицы. Лянская с Мишей стали их таскать, а Толик с трактористом взялись за второе бревно, которое было полегче. Работа продолжалась до позднего вечера, так что когда Лянская сообразила, что надо купить им водки, магазины все были закрыты. Но мужики водки не хотели. Они сильно устали (переводы теперь стояли поперек ямы, так, как им должно стоять) и разошлись куда-то, а Лянская вернулась в подстанцию. Но в подстанции ей не сиделось. Она пошла гулять в колхоз.

* * *
По длинной дороге через мост, не встретив на ней ни одного человека. За освещенными окнами, за занавесками, колыхались цветные блюдца телевизоров, рифмуясь снаружи с принимающими белесыми тарелками. Тарелка лепилась на каждом живом доме; прочие были темны. Хорошие, большие дома, – у некоторых она останавливалась, рассматривая их под фонарями: были и больше, и лучше ее дома; один обошла несколько раз по кругу – так ей понравился. Окна были заколочены всего у пары из них; остальные стояли заснув с открытыми глазами, и – ни людей ни собак.
Дважды ее обогнали машины: первая катилась вперевалку по разбитому, но все-таки асфальтированному шоссе; вторая притормозила, вглядываясь в Лянскую, сошедшую к обочине при звуке мотора – и вдруг рванула вперед, подпрыгивая и виляя – местные предприниматели лесного хозяйства, напившиеся в хлам, ехали в соседнее селение продолжать вечеринку. Это уже был конец деревни; просиял и померк в свете фар указатель с названием впереди; упал во тьму лес на горизонте. Вправо отходила грунтовая дорога, по которой они ходили позавчера днем с Мишей покупать стволы. Лянская свернула по ней.
Контора осталась левей, позади; она тоже спала; прилегающий к ней фонарь не горел. Лянская шла теперь на нюх. Остро запахло навозом. Грунтовка постепенно превращалась в нечто трудноописуемое. Идти по ней больше было нельзя. Лянская вступила в траву, раскисшую от дождей и хлюпающую под (вполне уже деревенскими) башмаками. Дорога встала дыбом. Волны грязи воздвиглись горами меж разлившихся черных морей. Земля, преобразованная следами человеческого труда, лежала чревом наружу, предупреждая желание технических средств добраться до нетронутых массивов. Лянская, держась в стороне, перепрыгивая борозды и огибая лужи, продвигалась вперед.
Вот и колхоз.
Прямо по курсу, освещенные лампочкой, стояли два длинных, приземистых, кирпичных здания. Там могли быть собаки или, может быть, сторож. Чуть поодаль виднелось еще одно. Крыша у него была проломлена и окна выбиты. Лянская пошла вперед. За зданием обнаружилось точно такое же, от крыши у него остались одни стропила. Сколько там еще их, она смотреть не стала. До подстанции отсюда было добираться час.

Женский роман. Утопия. ЧАСТЬ 3. 3-1 — 3-8

enatramp@mail.ru — Wed, 29 Jul 2009 09:12:49 GMT

[Со стороны реки]
Старуха Генриетта перешла мост над Пýстошкой и пошла дальше по тропинке, спускающейся к ее дому. Дом был вторым от сельсовета, то есть администрации, а сельсовет – первым от впадения Пустошки в Сухону, то есть все тут, рядом. Генриетта была раньше учительницей; потом у нее была корова; а сейчас и коровы не было, только козы. Был у нее и сын; он жил за мостом; может быть, от него она и шла; но сейчас о нем нет речи. Речь о доме, среднем между домом Генриетты и сельсоветом: он принадлежал старому директору школы, который давно умер. Генриетта намекала, может быть, так оно и было, что то ли сам он завещал, то ли родственники его велели ей присматривать за домом – сама она давно в это поверила. Дом был хороший, большой дом, только когда Сухона разлилась – это было в 98м году, ему подмыло пол, он гнил, гнил, да и провалился год назад вместе с печью – тоже большой, русской печью. От присмотра Генриетты было толку чуть, разве что она гоняла пьяниц, да и то по старой памяти, тех, кто знал ее в школе. Кирпичей от печки, по крайней мере, вынесли большую половину, ту, которая была поцелее, Генриетта знала кто, но помалкивала, значит, не без участия ее сына. Соседи, в свою очередь, намекали, что надо бы позвонить – но куда звонить. У нее и денег таких не было, чтоб звонить. Зато «двор» – так называется вторая, нелюдская половина дома – был целым! этим-то двором Генриетта вовсю пользовалась еще когда была корова, в качестве сеновала. Так что она могла по закону считать, что дом её, хотя уже и не могла по здоровью им владеть, и землей тоже. И если не было такого закона, то надо такой закон ввести.
И тут вдруг она заметила, когда проходила мимо сельсовета, городскую женщину. Генриетта была учительница; но в то же время она была уже старая, хотя и сохранила здравый рассудок, но не в той мере, чтобы не путаться иногда, что отчасти объясняет предыдущее. Так что никто ей не помешал бы утверждать, что сразу почувствовала нелады: хотя сразу она не почувствовала ничего, то, что женщина была городская – ничего не означало, в сельсовет могла приехать из районного центра. Но если она приехала из райцентра, почему ей не войти в сельсовет, а не стоять и крутить головой, как кукушка? Все остальное быстро произошло: не успела Генриетта выйти из дома, чтобы посмотреть, где там ее коза (всего одна у нее была коза, а не козы. И ту прокормить зимой в ее годы было затруднительно) – как увидела эту женщину, уже ходящей вокруг директорского дома.
Тут Генриетта слегка съехала с глузду, как говорили раньше, или, как теперь говорят, у нее поехала крыша. Она решила, что женщина дом этот хочет купить. И она захотела этот дом продать: и хотя она при этом не переставала отчетливо понимать, что дом чужой, и никаких документов у нее на него нет, – но почему ей не сторговать чужой дом для родственников умершего директора, и не позвонить им об этом? И хотя она продолжала отлично сознавать, что звонить ей некуда, и не станет она никому звонить – но это было уже лишнее. Потому что после этого она забыла всех родственников и самого директора Иосифа Илларионовича, и даже козу свою забыла, и стала вести себя так, как будто это действительно ее (второй, не нужный ей) дом – а перед ним действительно его покупатель. И направилась к нему, то есть к ней.
Женщина поздоровалась первой, и Генриетта согласилась: – Здравствуйте, – сварливым по привычке тоном, каким она гоняла пьяниц. Но тут же спохватилась и немножко умягчила голос, разговаривать сразу о продаже не годилось: – Издалека приехали?
– Из города, – ответила та, как будто на свете всего был один город. А Генриетта была учительницей географии, и биологии по совместительству тоже. Еще когда было много учеников и не хватало учителей, а не как теперь: 15 первых на 30 последних. (Потому что учителям хоть что-то платили, и зарплату не задерживали, что сильно всех потрясло все с того же 98го года.)
Но тут городская сломала Генриетте сразу весь кайф, потому что объявила: – Это дом моих родителей. Вы не знаете, что тут случилось?
– Ты что – Валя? – сказала Генриетта с подозрением, потому что не могла сразу отвыкнуть от мысли, что дом не придется продать. Валю она знала.
Но тут в голове ее окончательно прояснилось, потому что Вале было бы едва ли не столько же лет, сколько ей – разница на какой-нибудь десяток в этом случае несущественна. Или, точнее, более чем существенна даже на два года, но сейчас не о том. Генриетта разом прозрела и угадала точно: – Валина дочь?
– Точно, – подтвердила городская, и при этом улыбнулась. – Валя умерла, вы меня не помните? Я вас помню, я здесь была, когда в наследство вступала.
– Ничего не помню, – отрезала Генриетта, потому что махом ахнули все ее иллюзии. И чтоб не пришлось еще сразу решать, что теперь делать с сеновалом, завернулась и пошла. Так первая встреча Ирины Петровны с местными жителями вышла неудачной. Она осталась стоять с разинутым ртом, и, верно, по первому порыву, поехала бы обратно, если бы ей было куда ехать. К рушащемуся городскому дому – от провалившейся в деревне печки! А Генриетта пошла искать своих коз.

* * *
У берега стояли лодки – не очень много, но стояли; у одного дома стояли целых три лодки, одна, моторная, явно на ходу, так рассудила Ирина Петровна, не успев ничего решить, но к ней направляясь. Сюда ее перевез перевозчик с того берега, Валентин Иванович Чугреев, вряд ли старший ее годами, но хорошо поживший с виду; перебираясь в лодку и выдирая свои городские ботинки (а она думала – деревенские) из береговой грязи, Ирина Петровна повизгивала, как девица. Каждый вопрос он спрашивал по три раза; он знал ее деда, и знал ее мать, и знал и ее в детские годы. Ну, значит, он знал про нее больше, чем она сама. Она была здесь один-единственный раз в своей жизни десять лет назад. Непотопляемый интерес Чугреева к ее семейному положению остался неудовлетворенным; пассажирка сидела, словно метр проглотивши, с тревогой следя, как они – едут? плывут? уже долго короткими ударами вёсел почти параллельно берегам. Все прояснилось, когда в середине реки они попали в мощное течение, которое стало их сносить и снесло аккурат на песчаную отмель на той стороне, против которой они находились, когда выезжали. Она спросила: – Сколько с меня?
Роли поменялись: Чугреев не спешил отвечать; он выволок на песок лодку, обхлопал сапоги, и как бы каким-то отсутствующим зрителям с хмыком молвил: – Сколько не жалко. – Покопавшись и поскупившись в последний момент, она дала две сотни (она хотела дать триста). Чугреев не выказал удивления (такса здесь была – тридцатник) и не стал уговаривать вызывать его, когда она соберется назад – найдется здесь кому проинформировать ее о ценах на водно-транспортные услуги. Но попрощались приветливо. А однако дело клонилось к вечеру.
Во дворе дома с лодками людей и собак не обнаружилось, а когда она, толкнув калитку, прошагала к двери, то увидела на ней висячий замок. В глубочайшем раздумьи Ирина Петровна вырулила обратно. Положение ее открылось ей со всей ужасной прямотой: вдали цивилизации, одна, среди людей (где люди?), с которыми даже и приблизительного представления не имеет на каком языке разговаривать (на интернациональном языке денег?) На том берегу, пока не натолкнулась на Чугреева, во всей огромной деревне одна лесопилка на въезде подавала признаки жизни. Выйти здесь ее надоумил шофер автобуса. В предыдущий единственный раз она добиралась через районный центр. Ездила на машине.
Тут внимание ее отвлекла следующая живописная сцена.

* * *
По косогору, продолжавшемуся от домов и речки вверх, взбирался на карачках мужичок. За ним, тем же макаром, оскальзываясь на тропе и помогая себе руками, следовало нечто, что, по издаваемым ею звукам, можно было принять за женщину. Хватаясь за ивы и ветлы, облегчавшие подъем, она успевала однако ткнуть кулаком следующего впереди – раз в поясницу, а другой раз под коленку.
– Отдавай деньги! – кричала она. Останавливалась, разгибалась и, отдышавшись, продолжала погоню, сопровождая новый удар восклицанием: – Только приди на работу! Я тебя бензином оболью и в печь засуну!
Мужичок выбрался на ровную поверхность, обернулся, погрозил кулаком – и, скошенный пулеметной очередью, скрылся наконец, вместе с женщиной, из обозрения. Пораженная увиденным, Ирина Петровна избрала пологий путь, и, снова пройдя мимо с разрушенною печкой дома (к определению «мой» она прибегнуть уже не решалась), поднялась к мосту, а от моста направо по накатанной дороге к магазину, в который войдя, обратилась к продавщице. Через пять минут она сидела на деревянной лавке в пустом просторном помещении, соединенном с магазином, с непременной печью в виде круглого столба в одном конце, и деревянным же столом – в другом, и пыталась постигнуть рассудком причинно-следственную связь, по которой местом ее сегодняшнего ночлега выходила жесткая конструкция под ее задом, а через двадцать минут в помещение, называемое «подстанцией», вошел тот самый мужичок.

* * *
Сперва дверь без стука отворилась и в нее просунулась физиономия, выразительная не индивидуальным, а общевидовым выражением – общим, например, с Чугреевым, – тем, которым она, готовый продукт столичной прессы, и ожидала бы увидеть отмеченными лица аборигенов, – если бы она хоть чего-нибудь в этом роде ожидала. В городе она не колеблясь определяла подобный тип: «бездомные»; здесь это определение корректировалось по факту: бездомная была как раз она.
Физиономия пропала – с тем, надо полагать, чтобы убедиться, что снаружи не идентифицируют его исчезновение – и наконец, меньше обращая внимания на Лянскую, чем на место своего спасения, гость – или хозяин, как сказать, протрусил к столу и только тогда к ней обратился с чем-то, показавшимся ей верхом бессмыслицы и невнятицы.
– Что? – спросила Лянская, подавленная непосильным для интеллекта стечением обстоятельств.
Отвесив ей взгляд укоризны, он повторил – или продолжил, во всяком случае теперь она различила:
– Можно я здесь с вами сяду?
Ответ на такой вопрос «нет» допустим в случае, если ты твердо уверен, что «здесь» это «с вами». Лянская же окончательно потерялась: выданный ключ, которым она забыла закрыть дверь, неприкаянно валялся на столе. Своей она ощущала только сумочку, которую тискала, как теля соску, – в сумке была немалая сумма, прихваченная для самоуверенности и не предполагаемая к полной растрате. Ни разу содержимое, с вычетом Чугреева, ей не пригодилось. Даже ключ получила «за так» – с условием, что завтра явится с ним в администрацию, и там уже что ей скажут. Магазин на ее глазах продавщица закрыла. Купить она там ничего, перепуганная грозящей неустроенностью, не сообразила. То есть, она еще и голодная была – как волк.
Лянская ощутила, что выделяет, приноровившись то ли к диалектическим особенностям, то ли по вынужденной необходимости – в околесине, которую несет мужичок, отдельные островки смысла, – и значительно приободрилась.
– Стакан у вас есть? – спросил он.
Он вышел, погремел чем-то в предбаннике, через который и она попала сюда входом, противоположным от магазина, и вернулся не с одним, но с двумя стаканами. – Можно я здесь с вами выпью? – спросил он.
Она вспомнила случай, которому оказалась свидетелем, и спросила:
– А жена вам разрешила? Я слышала, вы у нее какие-то деньги украли.
– Не брал я ее пятьсот рублей, – возразил он. Воспоминание о происшедшем было ему неприятно. И потому он вытащил откуда-то и поставил на стол бутылку водки, колбасу, огурец, хлеб, литровую пива и плавленый сырок.
– Можно выпить с вами за знакомство? – спросил он. («Я не буду, спасибо», успела вставить Лянская, прикрывая стакан ладонью.) – Я ничего плохого, – заверил он, – чисто по-человечески. Угощайтесь, пожалуйста. Говорят: человек с Питера приехал. Чисто помочь. Иди в Важников дом.
– Важников? – спросила Ирина Петровна. – Ну конечно, Важников! – Важник – это была девичья фамилия ее матери. Лянская поняла, что хочет водки. – Чуть-чуть мне пожалуйста… всё, хватит-хватит! – Собеседник ее дрогнувшей рукой плеснул до края. И даже за край. Лянская взяла стаканчик – хорошо маленький, стограммовку – да и махнула сразу весь. И-й-эх! гуляй, голытьба!
– Вы не знаете, еды купить можно? – спросила она, стремительно косея. – Я хотела… а магазин закрылся. – Собутыльник ее, однако, тоже от нее не отставал.
– Ты ешь, – велел он, разливая вновь («не надо..! я больше…»). – Вы вот мне скажите… – Диапазон его доверительности колебался от «вы» до «ты» и обратно, а речь стала вполне уже косноязычной, и сам он заметно колебался на лавке. – У-ух! Чуть не упал.
– Я не буду, – твердо сказала Лянская и добавила с пафосом: – Мне стыдно перед вашей женой.
– Вам сколько вот лет?
– Сорок два, – честно ответила Лянская.
– Фью, – сказал он. – Молодая еще. Ты мне ответь за себя. Я, может, здесь не всегда сидел. Вы, я вижу, образованная?
– Я работник сферы услуг, – сообщила Лянская, и подумала, как сказать, чтоб ему было понятно. – Квартиры продаю. – Она отпила еще глоток из стаканчика, отпятив мизинец, чтоб получилось поменьше.
Мужичок прищурился.
– Это… как сказать. – Он пошевелил пальцами – в районе их оказалась бутылка – он налил, и опять пролил мимо стакана, на деревянный стол, жадно впитавший влагу. – Значит, вот эти дома? Кому надо, кому не надо. Сколько, к примеру, они стоят? Ты можешь купить вон опушенный дом стоит. Продается. Пятнадцать тысяч.
– Чего? – спросила Лянская.
– Пятнадцать тысяч рублей, – уточнил он. – Я вот думаю что? Вы, к примеру, квартиры продаете.
– Продаю, – подтвердила Лянская.
– Значит, к примеру, я в лес иду. За стволами, или там что. А ты стоишь на дороге – давай пятнадцать рублей. Я дам. – Он полез в карман, теряя и подхватывая на лету какие-то десятки.
– Не надо, – строго сказала Лянская. – Я вам сама могу дать. – Но в сумочку не полезла.
– Ну, – он прищурился.
– И что?
– А кому эти деньги?
– Кому?
– Ты вот теперь приезжаешь – давай мне опушенный дом! Я тебе даю – на, бери! Я его может сам строил. А откуда у тебя деньги?
– А вы хитрый! – поразилась Лянская.
Топот в предбаннике прервал дальнейшую возможность диалога. Распахнулась дверь. На пороге стояли двое молодцев лет по 50, с лицами, отмеченными все той же печатью, или лучше сказать – зубилом и малярной кистью – местного производства. Но значительно поздоровее с виду. Радушно поздоровавшись и даже поклонившись Лянской, они обратили свое внимание на мужичка, который к этому времени упал с лавки и теперь взбирался назад, видимо недовольный вторжением:
– Миша! Мы говорим, ты здесь. Тебя Никодимовна ищет, ищет!
В руках у них были по фабричному фуфырю с пивом, трех литров или даже больше, Лянская и не знала, что такие бывают, – которые они и немедленно водрузили на стол, завалив его вдогон – скудной, впрочем, по разнообразию – снедью. Стало шумно. И тесно. Лянская забилась в уголочек лавки. Пить она больше не пила. Но и бояться не боялась. Мужики – который-то из них – шумно ухаживали за ней, подарив сходу копеешную китайскую зажигалку и матерчатые перчатки для садовых работ с пупырышками на ладони – отслюнив пару от новокупленной в местном хозяйственном связки. Тронутая, она приняла подарок, попытавшись запихать его в сумку. Одновременно трунили над Мишей, который, сильно перегнав всех по выпитому, не мог сообразно отвечать – зато успел шепнуть Ире, чтоб она не очень-то, потому что этот, который, женат, и вообще знатный бабник. Какие-то между ними были счеты, разобраться в них в образовавшемся бедламе не было возможности. Этого и не пришлось, потому что распахнулась, в который уже раз, дверь: на пороге «подстанции» стояла, уперев в бок кулак, низенькая женщина, в которой она сразу признала взбиравшуюся по косогору.

* * *
– Здравствуйте, – сказала Лянская, сориентировавшись быстрее всех. – Присаживайтесь, пожалуйста, – она попыталась подвинуться, чтобы дать новоприбывшей место на лавке; этого не удалось, тогда она сказала: – Меня Ира зовут, а вас как?
Женщина всё стояла в дверях, с довольно-таки сердитым выражением на лисьей мордочке. Но вдруг она улыбнулась. Мордочка сразу стала лучистой, от улыбки во все стороны побежали морщинки. Сдвинувшись с места, она враскачку подошла к столу и врезала оказавшемуся к ней спиной Мише по шее кулаком:
– Ёбай домой, пень.
Мужики захохотали, заорали: «Молодец»; Миша, оказавшийся в этой компании кем-то вроде козла отпущения, едва не слетел вновь с появившейся откуда-то табуретки, и взмолился: – Ирочка! Скажи этой шалаве – я ее денег не брал.
– Не Ирочка, – сказала женщина, повторяя удар, – а на вы и по отчеству! – Вдруг она снова улыбнулась, таким же комическим и лучистым образом, Ирине Петровне.
– Может быть, вы выпьете немного с нами? – спросила И. П. в каком-то вдохновении.
Женщина с достоинством оправила мятую юбку, согнала Мишу со стула и села сама. «Светлана, любовь моя!» – заорал «бабник», наваливаясь животом на стол в попытке залить ее пивом, на что она ответила:
– Не Светлана, а Светлана Никодимовна, и на вы! – Она закрыла рукой свой стакан, точно так же, как до того Ирина Петровна, и отказалась: – Мне водки.
Под такое дело и Ирина Петровна разула свою емкость. Водки оставалось еще полбутылки. Откуда она взялась – невозможно установить: мужики ничего, кроме пива, с собой не приносили, и Миша свою должен был давно выпить. Когда они со Светланой Никодимовной взбоднули на брудершафт – ее все равно осталось полбутылки. Какое-то чудо природы.
А после этого у них завязался следующий разговор.
– Вы директора племянница? – спросила Светлана Никодимовна с простодушным, хотя и сдержанным, любопытством.
– Внучка, – сказала Ирина Петровна.
– А я директор, – просто сказала Светлана Никодимовна.
Ирина Петровна чуть не подавилась чашкой. Но выучка была крепкой – десятилетия работы в бабском коллективе. И водка была крепкой. Она и бровью не повела.
– С домом-то что собираетесь делать? – спросила Светлана Никодимовна.
– Что с ним случилось? – спросила Ирина Петровна.
– Переводы, – подал голос Миша. Он благоразумно передислоцировался на дальний угол стола.
– Молчи, бродяга! – гневно отнеслась Светлана Никодимовна. – В милиции поговоришь. – И сама ответила: – Переводы сгнили. У нас тут наводнения были – о-ого. В девяносто восьмом году. А до этого в девяносто первом – баню нашу, веришь? вынесло на дорогу!
– Генриетта за поросятами плавала, – вступил опять Миша и закудахтал от смеха. Никто его на этот раз не оборвал – все смеялись. Вспоминая старуху Генриетту со своими водоплавающими поросятами.
– Значит и сейчас будет, – подала реплику Ирина Петровна. Мозг ее, отуманенный алкоголем, приобрел зато какую-то удалую дальнозоркость.
– Это почему?..
– А потому. Наводнение – кризис. Кризис – наводнение.
– Точно! – все опять хохотали. Неразменная бутылка куда-то делась; Ирина Петровна пригубила то, что ей совал бабник; и в страшном сне ей не снилось, что водку можно запивать пивом.
– Переводы – что такое? – спросила она.
– Бревна такие, – объяснил Миша. Оставшись в живых и видя, что гроза уже громыхает лишь отдаленными раскатами, он подтянулся и даже на вид протрезвел. – Печь – русская! Тонну весит. Надавила на них, и – кхххь… – изобразил всем туловищем проседание и крах пола.
– Их можно… – Ирина Петровна аж приостановилась, – купить?
– Можно. Купить можно, конечно. – (Неизвестно, чьи в этот раз были слова: говорила, обсуждая и соглашаясь, вся компания.) – Пойти с утра в колхоз выписать два ствола; вот он – тракторист – зацепит и привезет. – (Трактористом был представлен второй, не бабник, мужик, – рыжий и тихий. Он только улыбался чудесной и милой улыбкой. И запивал.) – А кто будет строить? Строителей навалом. Я тебе завтра приведу, – (это опять был Миша; он подсунулся Ирине Петровне под локоть и бубнил) – …Вовка, сын Генриеттин, с Лёхой. За бутылку построят. – Печь же будет класть, – опять решили хором, – Лихачёв.
– Разболтался, – прорезалась на общем фоне Светлана Никодимовна. Ноги на ширину плеч, глаза сверкали – она скомандовала мужу: – Хромай домой, лови петуха. Сейчас сварим для гостя суп с петушатиной.
– Не надо петуха! – воспротивилась Ирина Петровна в полный голос. – Пусть петух летает.
– Тогда сёмгу, – согласилась хозяйка. – Уху любишь? У нас и сёмга ловится. И стерлядь. Пойдем, фотографии тебе покажу. Две у меня, дочери. Обе в Сыктывкаре.
– Они без нас всё выпьют, – возразила Ирина Петровна, тоже вставая. Она оказалась выше Никодимовны на полголовы.
Светлана Никодимовна прицелилась и выдернула полбутылку, выросшую как заветный гриб боровик посреди стола. – Вернемся – отдадим, – пообещала мужикам и, последний раз окинув Мишу угрожающим взглядом, кивнула Ирине Петровне: за мной.
Фонари светили вверху позади, как четыре луны над холмом, а здесь, над тропой, которой она избегла днем, светили лишь звёзды. Их хватало. Спустившись неведомо как, они очутились у двери, где Светлана Никодимовна что-то делала с ключом. Это был дневной дом с лодками.
Внутри оказалось опрятно и просторно. Стащив ботинки, Ирина Петровна проследовала за хозяйкой в кухню – одна она была такой величины, как вся Ирины Петровны комната. Печь. Столик. Холодильник, – дом продолжался, за приоткрытыми дверьми виднелись мебелишка и даже ковры? Именно так представляла себе Ирина Петровна свой отпуск, когда представляла себе свой дом из городского далека; а теперь?..
– Садись, – указала ей Светлана Никодимовна на табуретку у стола, и, не чинясь, разлила из сакральной бутылки в подобия рюмок.
– Вы извините меня, – сказала она, поднимая. – Я директор… а у нас первое сентября. Перевели на финансирование, одних бумажек писать… а еще этот компьютер. А всего добавки – 438 рублей – эдак-то! Хотела премию выдать – так у меня их пятнадцать – обидится кто? Так купила занавески в классы. Ваш-то дед – он эдак-то директором был? Вы меня извините.
– Мы на ты! – напомнила Ирина Петровна, осмелев до последнего безрассудства. Тоже подняла бокал.
Светлана Никодимовна пристально вгляделась в нее – ох, сейчас скажет! Но сказала лишь: – Ты хорошая женщина? Ты какого года?
– Шестьдесят шестого, – ответила Ирина Петровна проглотив.
– Я шестьдесят второго. Знаешь, как они меня называют? Крокодиловна! Крокодиловна! – возмущенно повторила она, – вот эдак-то! вместо Светлана Никодимовна!
– А меня!… – заспешила Ирина Петровна.
Опустим покрывало стыдливости над двумя женскими судьбами.

Лянская вышла из дома, качаясь.
Светили звезды. Вверху, в подстанции, светили окошки. За спиной, в доме, спала в кухне Светлана Никодимовна, сидя на стуле у стола, перед пустой бутылкой. Лянская сварила уху. В холодильнике, в морозилке, обнаружилась лишь одна рыбья голова. Но, действительно, крупная, от какой-то большой рыбы. Наверное, семги. Светлана Никодимовна, просыпаясь, командовала, и опять засыпала. Не в печке, а на плите. Плита была газовая, несовременного фасона. Целая кастрюля. Она ее оставила на плите, донести ее на подстанцию мужикам не было возможности. Вывернуть всё на тропе. «Ложись в комнате, – велела Светлана Никодимовна, очнувшись, – я сейчас постелю…» – и больше уже не просыпалась.
Много места. Много места было и в небе, и под небом. Мало места было только в голове Ирины Петровны, которая превратилась в коробочку с мерцающими стенками, может быть проницаемыми, если в них кинуть предметом внешней среды – а, возможно, и нет. Сумочка была при ней. Лянская держалась за сумочку. Сумочка придавала ей устойчивость, как былинному богатырю мешочек с землей. Покачиваясь, она остановилась на тропинке. Денег, которые лежат в городе у нее в банке, хватит, чтоб купить тридцать… нет, шестьдесят домов в этой деревне. Не всю деревню – но, наверное, целую улицу… нет, наверное, две. Что-то было такое в этой мысли, что ей понравилось. Она пошла ощупью по тропе, мимо дома Генриетты, вслед по течению черной невидимой отсюда реки.
Дом стоял черный, пустой, с провалившимся полом, с нетронутым замком на двери – все входили через «двор», через заднюю часть. Лянская взобралась на сеновал – через пролом в стене, или может быть это был вход. Легла и заснула на сене, положив под голову сумочку.

* * *
Проснулась она от покашливания и звука:
– Ира-а… ир…
Ночью, между прочим, было довольно холодно. Лянская, эта традесканция, знала, что на сеновале не замерзают, но не знала, что в сено нужно закапываться. От этого она, протрезвев, несколько раз просыпалась, судорожно хватаясь за сумочку (иголку в сене – это она тоже знала). Если бы она курила, у нее бы была зажигалка, и тогда бы она уползла отсюда хоть на подстанцию, а хоть назад в дом. Тьма была всепоглощающая, никаким звездам не велена. К тому же пошел дождь. Вместе с звездами куда-то девались ее вчерашняя чуткость и деликатность. А если бы у нее была зажигалка, то она неминуче подпалила бы сено, дом и себя вместе с ним, и сюжет был бы исчерпан. А так ему еще долго продолжаться.
Она продрала глаза. Почему-то она (первым вспомнила) решила, что это Миша. Никак нет – его жена.
– Я тебя ищу, ищу, – сказала Светлана Никодимовна. – Дай пятьдесят рублей? Послезавтра у таракана пенсия, я тебе верну.
– Нету пятидесяти, – сказала Лянская грубым голосом.
Но так продолжать с женщиной, с которой накануне плакали горькую, к тому же с похмелья, оказалось не по силам. – Сорок, – сказала Лянская и, отвернувшись, отмусолила в сумке бумажки. Все-таки было уже светло. Хотя там, снаружи, ничто не прельщало броситься через проем навстречу миру. Серенький денек. То и дело, не в дружбу, а в службу, наискосок накрапывало.
Никодимовна за деньгами не потянулась. Лянская подняла голову: что еще?
– Ира, ир… – заискивающе попросили ее. – Сходи за пивом.
Лянская встала. Топча, как слониха, сено, она выбралась на свет и пошла кружным путем – по тропе к мосту, а от моста вверх обратно. Светлана Никодимовна следовала на расстоянии. У магазина, она же подстанция, она окликнула: – Я тебя тут подожду. Чтоб не увидали, – и юркнула внутрь. Лянская вошла с оборотной стороны, продавщица была вчерашняя. Где же ключ? В сумке, вместе со всем остальным. Продавщица ничего не спросила, а она не сказала, купила самое дешевое пиво за сорок рублей, а продавщица продала. Итак, она сидела в подстанции на жесткой лавке, а повеселевшая Светлана Никодимовна омывалась утренней росой, что твой Миша. – Я побежала, – сказала она, – на работу.
– Светлана Никодимовна! – вскричала Лянская. – А где колхоз? куда мне идти? а о чем мы вчера договаривались? Я обещала, что приду к тебе в школу. И научу твоих детей компьютеру! и тебя тоже! Бесплатно!!!
– Я не помню, – призналась Светлана Никодимовна так испуганно-простодушно, будто она была первым человеком в мире, пораженным своими невменяемыми подвигами.
– Так что? не надо??
– Надо. А ты научишь, Ира? Я бегу – я тебе Мишу пришлю – он тебя проведет до колхоза.
Но не родился еще человек, который мог бы прислать Мишу. Он сам пришел. Только жена за порог, а его помятая личность уж занимает дверной проем. – Можно?
Лянская сидела в материальном и моральном истощении. При взгляде на Мишу ей пришли на ум лодки – и только соображение о том, что такого кормчего вместе с пассажирами унесет в самую Северную Двину, удержало ее здесь. Не броситься ли в быстрые воды и не поплыть ли по-собачьи, зажав в кулак непропитый всем миром капитал?
Миша, естественно, начал с того, что не допила его жена (Лянская и губ не омочила). Но потом он проявил себя дельно. Проводил ее в сельсовет – соседствующий с домом окно в окно; сам остался на улице. Лянская оплатила по полтиннику в сутки трехдневное пребывание, – Миша уверял, что пол ей сложат за день, ну за два – край, но потом, когда она вышла, пообещал ей раскладушку. Он ее и принес вечером, вместе с одеялом. Но до того были хождения туда и сюда, ожидания и посиделки с незнакомыми и знакомыми лицами (искали и нашли тракториста далеко от орудия труда – у него в три часа был уже конец рабочего дня. За два бревна Лянская в конторе заплатила две тысячи. Ей показалось, что это много. Если весь дом стоит пятнадцать, то что ж, в нем пятнадцать бревен? А если ей понадобятся доски? Миша ее успокоил: доски сгодятся те. Тракторист приволок бревна к дому; Миша сказал, что ему достаточно сто рублей; но когда тот ушел, попросил у нее двести:
– С пенсии отдам.
– Откуда у вас пенсия? – Лянская обращалась к нему на вы, он к ней на ты. Миша, чья хитрость втрое превышала его собственный вес, мог строить так заковыристо фразу, что из нее вовсе нельзя было извлечь каких-либо данных: речь его, когда он хотел, текла как река, журчащая по-псевдочеловечески, а выловить из нее можно было что-то вроде: «по состоянию здоровья». Чем и удовольствовалась. Получив искомое, он сказал, что пойдет за строителями, и исчез. Лянская использовала образовавшуюся паузу, чтоб поесть – рассудив, что иначе придется пить. Приобрела в магазине за стеной все тот же продуктовый набор – сыр, колбасу и огурец и, увенчав все коробкой кефира, улизнула на берег реки.
Погода менялась стремительно – только что сеялся не оставлявший надежды октябрьский водяной сор – и вдруг из распавшихся туч свалилось целым снопом вечернее яркое солнце, подготавливая небо к звездам. Или в городе она гораздо меньше времени проводила вне стен, – но Лянской казалось, что она не то что в другом климатическом опояске – на другом материке. Поедая колбасу в количествах непристойных, как из голодного края приехавши, а не наоборот, она почувствовала, что на нее кто-то смотрит, пока она смотрит на солнце, и поперхнулась.
– Можно мы здесь посидим?
Двое мальчишек, только что сидевшие наподобие стрижей в расколоченных усердием Миши и тракториста окнах ее дома – исчезнувшие в тот же миг, как она оглянулась, – появились теперь из-за угла и подошли к ней. Один был толстенький – он и задал вопрос. Лянская ответила:
– Можно. – Ртом, набитым колбасой. Ей стало стыдно: жрет, как свинья! – и она подвинула к ним лежащее на пакете угощение.
Они, однако, отказались. – Как вас зовут? – спросил все тот же – толстенький, видно, боевой. Лянская ответила:
– Ира.
– А меня Толя, а он – Колян.
Они немножко посидели. Лянская увидела, что мальчишки достают из карманов – что-то, похоже, бычки от сигарет, и видно собираются курить, и возмутилась:
– Как вам не стыдно! Это что такое? Нате лучше съешьте колбасы, я больше не могу. – Мальчишки захихикали, замялись – но потом вдруг накинулись на провиант и смолотили – волк слюну сглотнуть бы не успел. – Тетя Ира, – спросил Толя, – вы у нас учительницей будете?
– С чего это? – удивилась Лянская.
– Ну, так… Папа у вас директором был.
– Дед, – сказала Лянская. – Дед мой был директором, а я… – «квартиры продаю» вдруг резануло мозг нестерпимой фальшью. В последний момент она успела уклониться и закончила: – …в городе работаю.
– Кем вы работаете? – спросил доселе молчаший Колян, но его перебил бодрый Толя:
– Лучше бы вы шли к нам учительницей… пения! А то у нас ушла, теперь у нас директор – она знаете как плохо поет? – Оба прыснули. Лянская сказала: – Я тоже плохо пою.
– А вы знаете такую песню, – выкрикнул расшалившийся Толя и начал – не петь, а быстро наговаривать речитативом: – Лагерь невезения на Пустошке есть, весь покрытый зеленью абсолютно весь, там живут вожатые люди-дикари, на лицо ужасные злющие внутри… наша Крокодиловна чувствует беду, бегает по лагерю и кричит «Убью», бегает по лагерю и кричит «Убью!»…
– Но-но! – сказала Ирина Петровна. – Взрослых перекривливать нехорошо.
– Она злится, когда мы поем! – Оба захохотали. Нет, не было в этих детях сострадания. Может, кстати, и правильно не было. – Вы ей все равно не говорите, – быстро сказал Толя. – Она знает, но вы не говорите.
– Не буду, – пообещала Лянская. – А вот я знаю песню, – перебил ее Толя.
– На деревне
красно солнышко встает,
На гармошке
пилит Ванька-счетовод,
Самогоном
все заставлены столы –
Не вернулся
председатель с Колымы!
– Плохая песня, – сказала Лянская. Она сама не знала, что в этой песне плохого – так сказалось.
– Гавно твоя песня, – вдруг сказал Колян.
– А тебе какая песня больше всего нравится? – спросила Лянская.
– Про барабанщика.
– Спой!
Колян начал – голос у него был тонкий, но чистенький:
– Мы шли под грохот канонады,
Мы смерти смотрели в лицо,
Вперед продвигались отряды
Спартаковцев смелых бойцов,
Вперед продвигались отряды
Спартаковцев смелых бойцов!

* * *
[Як-Цидрак и Ципа-Дрипа]
Мужики пришли утром, как обещали. Разбудили Лянскую – она еще спала в своей раскладушке. Накануне ей понравившись чрезвычайно. Вот пошли они вместе работать.
В доме пахло сыром. Там была яма. Яма была вместо пола. В яме торчали провалившиеся «переводы», превратившиеся в труху, сверху заваленные половицами – очень крепкими и толстыми, совсем неповрежденными. Каждая половица представляла собой половинку бревна – круглой стороной она должна лежать была вниз.
У дома на траве – те, что она купила за две тысячи – неошкуренные и вообще необработанные стволы валялись и сутки мокли под дождем. Чтобы их втащить и установить, нужно было сначала те вытащить. Повыбрасывать половицы в окна. Трухлявые бревна в кучу, чтоб потом попилить на дрова, а половицы втащить обратно. Когда будут установлены новые «переводы». И сложить из половиц новый прочный пол.
Мужики сказали так – и захотели пива. Они как будто уже думали, что поработали, что это всё обсудили.
Но Лянская им пива не дала.
Она сказала:
– Сначала работать, а потом я вам… куплю грузинского коньяка! – выдумала она.
Мужики не посмели возражать. Но Миша (он тоже пришел к дому) на правах старого знакомого посмел.
Он сказал:
– Ты слушай, купи им пива малость. А грузинского не надо. Они не любят грузинов. – Он сам собирался присоседиться к пиву, а работать он не собирался, вот он так и сказал.
– А режиссера Данелия они любят, – возразила Лянская.
Мужики слушали, как разговаривают про них. Миша из желания пива сказал исключительно длинную фразу:
Он сказал:
– На коньяк сорокапятилетней выдержки, как Данелия, у них нет денег. А коньяк пятилетней выдержки, как Саакашвили, им и даром не нужен.
Мужики думали, что Лянскую Миша победил. Лянская тоже так думала. Но она не купила пива. Вместо этого она пошла и стала сама таскать половицы – она даже одну половицу могла только поднять за конец, а не то что там кинуть в окно. Нечего делать, мужики тоже пошли. Вся эта труха, которая была в яме, поднялась в воздух, и все скрылись в ней, стали чихать и кашлять. Быстро устали. Мужики уселись у стен во внутреннем пространстве дома и сказали (неважно, как их звали. Толик и Павлик):
– Не-ет, эти бревна в окно не втащить.
– Не-ет. Стенку разбирать нужно. – Они имели в виду переводы.
Лянская смотрела на них беспомощно. Мужики посмотрели на нее с надеждой.
– Хотите поесть? – сказала она. – Я могу сходить в магазин за колбасой. – Она хотела удрать в магазин, чтобы не видеть, как ничего не делается.
Мужики отвернулись и опять стали работать. Долго они так работали. Лянская тоже работала – поднимала конец половицы внизу в яме, а мужик, стоя вверху перед окном, подхватывал его и направлял – а другой принимал снаружи. Получалось у них всех плохо. Лянская не вынесла психической атаки и, бросив мужиков, пошла в магазин и купила пива и колбасы. Мужики тем временем сели отдыхать. Увидев ее, очень обрадовались. Пришел Миша – у него был нюх на пиво. Он сказал:
– Камень, эта… камень надо под печку. – Он имел в виду фундамент.
– Где его взять? – спросила Лянская.
– Я принесу, – пообещал Миша, потребляя пиво, – у меня есть.
Пиво кончилось. Мужики встали. Но тут они стали шататься и падать. После того, как мужик упал два раза с окна, где он стоял на оставшейся половице, Лянская заплатила им по 250 рублей и, договорившись на завтра утром на весь день, а не так как сейчас, пошла в школу искать Светлану Никодимовну, чихая по дороге и размышляя, что, кажется, это очень много. Мужикам тоже показалось, что это много. Во всяком случае, назавтра они не пришли.

Женский роман. Утопия. ЧАСТЬ 2

enatramp@mail.ru — Wed, 10 Jun 2009 15:08:39 GMT

Сидела Ирина Петровна в своей квартире и вышивала крестиком. А вы думали, наверное, читала «Капитал», ага. В своей комнате в своей квартире, поскольку, хоть накопления у нее имелись, но на чтоб обзавестись отдельной квартирой, даже помня про возможности на работе, их все равно не хватило бы. Может, хватит еще. Поживем – увидим. Хотя квартира-то ей – зачем? Соседи ей не мешали. Она соседям не мешала. И до всего близко, можно пешком ходить. Для здоровья полезно. На здоровье Ирина Петровна плевала. И на фитнес не ходила. А что она не курила – так это она так не курила. Не для здоровья. А что на работу можно не опаздывать, торча в каких-нибудь пробках – ну, вот это хорошо.
И тут вдруг стук в дверь. Не в дверь квартиры – а в дверь ее, Ирины Петровны, комнаты. Ирина Петровна удивилась – соседи ей в дверь никогда не стучали, им хватало эпизодических конференций на кухне, длиной в две минуты. Нечего им было делить, кроме (хотела сказать «своих цепей») – кроме квартплаты. Но пошла открывать.
А там стоит ее молодой любовник, революционер, весь в этих платках, ба… как же их звать («бабушка?» – помог мне однажды Шамиль; я чуть не надорвалась от хохота). Весь, короче, в платках-арафатках, в косухе на босу ногу, бросает – башмак – туда, другой – туда, и падает, окровавленный, на диван, зажав в зубах газету «Лимонку».
Чтоб вы знали раз и навсегда, скажем так, тоже раз и навсегда: такого любовника Ирина Петровна выгнала бы из квартиры под зад коленом. Даже не успел бы он еще и войти. И если она не могла спустить его еще после этого с лестницы, то она вызвала бы милицию, и милиция бы ей помогла спустить его с лестницы.
Увы. То есть это для вас увы. Для Ирины Петровны не увы. Такого увы ей хватило и в прошлой жизни, и до того, как ей исполнилось сорок два, и даже до тридцати пяти, и – такого увы, мне кажется, хватит в нашей стране любой даме. И поэтому ничего тут такого подобного на вашу несчастную жизнь, дамы, лучше не ищите и не ждите – не надейтесь и не дождётесь. Я собираюсь предложить кое-что новое.
Возвращаться к «увы» Ирина Петровна не собиралась. Будучи по свойствам характера к этому не предрасположена. Хорошо. А к Раушу она возвращаться собиралась? Мысленно, на худой конец?
Нет. Не собиралась. Но возвращалась. Раза два, а то и больше. Вопреки тому, что вовсе этого не желала.
Это был ей урок. И этот урок пошел не впрок.
Вот каким образом.
Она пошла открывать дверь, а там стояла соседка.
Эта соседка была так возбуждена, что даже забыла, что Ирина Петровна с ней не разговаривает. И не здоровается.
Это была соседка со второго этажа грузинской национальности. Ее дети гуляли во дворе и мешали Ирине Петровне спать не по-русски. Это не значит, что они не спали ночью. Это значит, что Ирина Петровна спала днем. Если вы можете предложить ей какое-нибудь лучшее занятие в выходные – предложите. А я послушаю.
Пока же Ирина Петровна спала днем, телевизор работал или не работал, вот когда он не работал, ей было всё очень хорошо слышно. Ребенку соседки было лет пять, его звали Каха Кикабидзе. Так звали недавно выплывшего олигарха, о чем Ирина Петровна узнала по телевизору, и, следовательно, уже пять лет назад, когда Ирина Петровна этого еще не знала, соседка уже знала про Каху Кикабидзе и назвала ребенка своего в честь дяди, чтоб он был умным и богатым.
Это логическое построение, хотя и красивое, шаталось в основе: фамилия олигарха звучала «Барахлидзе», а Кикабидзе – известный певец, – в чем ничего удивительного нет, если получаешь информацию исключительно из телевизора, да к тому же во сне, немудрено и спутать, Ира. Тем не менее, Ира с соседкой не здоровалась.
– Паслушай! – сказала соседка с ударением на «а» и размахивая руками. – Иди туда! Там землю роют. У нас провалится дом! – Она оглянулась на открытую входную дверь, чтобы объяснить свое присутствие, и добавила: – Петя с Катей уже пошли. – Соседка была чуть моложе Лянской и значительно толще; а соседи Лянской были старше ее лет на 15. А она называет их по именам. Но они с ней здоровались.
Лянская подавила в себе желание послать (обратив при этом внимание на «у НАС провалится» – соседка живет в этом доме третий сезон) и сухо сказала: – Сейчас приду. – Пришлось ей надавить на дверь, чтобы она закрылась.
Она закрыла дверь и стала думать.

«Чижик-пыжик, где ты был? – Да нигде я, …, не был». Врезка
Поскольку всё остается как было, то, можно считать, ничего и не было. Более того, выбрив ноги (все женщины бреют ноги, и я не знаю, как они это делают. Возможно, они пользуются в этих целях антикомариным репеллентом), она пошла, в один из минувших с тех пор выходных, на Невский. Там она непринужденно пообщалась с продолжавшим свой монументальный хоровод пикетом. В пикете-то тоже особо делать нечего, все стоят, глазеют по сторонам. Увидели своих – Лянскую – обрадовались. Те, которые к ней поближе стояли в тот раз. Конкретно – мужик с плакатом про Путина; в этот раз он заявлял о себе другим плакатом. Темы менялись, участники оставались неизменны. До всего-то им было дело. В этот раз то был референдум. И кризис, как же без этого, в пикете было речевок пять про кризис. Кризис никуда не девался, продолжал разворачиваться, как китайская роза, или какой-либо особо протяженный во времени салют с иллюминацией и фейерверком. Мужик-с-плакатом Лянскую не идентифицировал; и менее того ему бы пришло в голову вспоминать ее имярек, но – поприветствовал радужно и радушно. Она тоже не стала отворачиваться. А Рауш? Рауша нет; чтоб это видеть, достаточно проехать на троллейбусе от вокзала до дворцовой. Уехал Рауш. За пределы ненавистного ему государства (зато – родина).
(Как уехал?! а квартира?..)
Квартира – лишь один из вариантов. Которые любые мгновенно обязан брать на учет настоящий экстремист. А вдруг явились скорейшие варианты, по неформальной, подпольной, международной линии. Да вот Андрей – с Петром Александровичем можно как-нибудь связаться?
– Не думаю, – веско сказал Андрей.
Лянская малость потопталась. Говорить больше было не о чем; про политику она ничего не знала, а то, что она могла воспроизвести из своего друга телевизора – здесь это не годилось. Стоящие в рядок люди – показавшиеся ей в тот раз такими же, как все, как она, – это были какие-то особые люди, высшая раса. Они торчали в небесах, как небо и луна – или как те кинозвезды, о которых можно прочитать в журнале «Спутник телезрителя», а рукой – не тужься, не дотянуться.
Она плюнула и пошла домой.

Вдруг она приняла решение.
Сунув ноги в каблуки (Лянская ВСЕГДА брила ноги. Всегда – а не то что перед каким-то пикетом. Это так обязательно уничтожать волосы кроме отдельных площадей в местах, где многие люди работают. Нет ни одного бородатого менеджера по продажам), она распахнула дверь и зацокала вниз, впечатывая их в истертые каменные ступени и оставив за дверью забытую мысль «…провались вместе с твоим домом», располагавшую остаться на диване, – гнев, породивший ее, обратился в каком-то другом, неизвестном ей пока направлении. Подумать о чем не было у нее ни времени, ни привычки.
На раздутых парусах Ира вынеслась во двор и остановилась.
Перед нею лежало бородинское поле с небом аустерлица.

* * *
Небольшая кучка людей усердно, но вяло спорила. Больше всех страсти проявляла соседка со второго этажа, взывая периодически к небу, где сидел, видимо, тот, кто ее понимал, потому что при нем она переходила на грузинский. В прочем основным языком совещания был местный.
Двор завалила листва с ветками и обрубки всех диаметров, с утра составлявшие вертикальную рощу из примерно десяти единиц. Контрапунктом всю речь накрывал визг бензопилы с высоты десяти метров, где действовал рабочий в корзине, продолжающейся стрелой и заканчивающейся машиной, крепко стоявшей на своих ногах. Трое мужчин, недалеко отойдя от нее, беззлобно и не без юмора отражали нестройный натиск толпы, состоящей из владельца подержанной «Ауди», ириныпетровниных соседей, студента, снимавшего комнату, и дюжины пенсионеров. Тот из мужчин, что покрепче, был шофер, только что покинувший пост, оставив открытой дверь в кабину, и присоединившийся к соратникам с целью боевой силы.
– Берегись! – крикнул рабочий сверху. Рухнул фрагмент тополиной кроны. Толпа хлынула врассыпную. Потом, видимо, устыдившись малодушия, сползлись.
– В Питере десять лет нет тополей, – втолковывал шофер, напрягаясь голосом. – Вчера на Ветеранов бабку тополем убило. Новую девятку сук через лоб вот так приколол.
Владелец «Ауди» видимо колебался. Час назад ему пришлось отогнать свою машину из двора, на чем его гражданский пафос иссяк. Он искал повода к отступлению. Он отступил бы сейчас, если бы не фактическое противоречие в словах оппонента и если бы студент рядом не петушился. Он был интеллигентный человек. Бензопила стихла, провалив двор в безмятежность конца – рабочий прикидывал сверху, кому на голову уронить, одновременно сигналя шоферу майну и виру помалу – отсюда больше стволов было ему не достать. Шофер в кабину, однако, не спешил.
– Мы, что ли, хотим? – сменил он курс. Эти крепкие мужики бывают по-русски хитрожопы. – Иди к своей Матвиенке, с ней говори. Нам, что ли, упали ее небоскребы? Мы, может, вообще на работе. Мы, может, хотели в музей в выходные пойти, нас что, спросили? – Он дружелюбно обращался к водителю «Ауди» поверх голов, безошибочно вычислив слабину: – Ты вот – ты что делаешь на работе?
– Эй-яа-а-а! – закричал рабочий. Бензопила взвыла. Корзина дернулась. Шофер ахнул и бросился к кабине, в которую залезла Ирина Петровна и с решительным лицом осваивала рычаги.
Он схватил ее за ворот и потащил наружу. Ира не сопротивлялась. Но оказавшись внизу, она брыкнула ногой и кратко сказала шоферу, который, порастеряв покой, готов съездить был ей по сусалам:
– Убирай машину. И убирайтесь сами. – Грудью вперед она шагнула на толпу и сказала дребезжащим от волнения голосом: – Вы чего стоите? Офонарели – какой небоскреб? Здесь аварийный фонд, грунтовые воды. В восемьдесят девятом застабилизировали метрополитеновский тоннель, всех должны были выселить на капремонт… – Она вздохнула, потому что голос у нее пресекся. – По причинам непреодолимого характера, – закончила она. И вдруг взвизгнула: – Кикабидзе, тащи своего Дато! Зови мужиков, гоните вредителей в шею! Ваши квартиры ничего не стоят!
Пенсионеры закричали «Ура!», студент засвистел. Рабочий, бросив бензопилу, перекинул ногу через корзину, готовясь ползти по стреле от греха подальше. Дедушка-демократ с волосами как тополиный пух напрыгивал на шофера, тыча ему в нос кулаком. Ира шагнула назад, потеряла каблук, еще шагнула. Подъездные старушки, взявшись за руки, ее прикрыли. Она вдохнула в себя густой древесно-лиственный воздух, прикидывая, попросить нашатырного спирту или, может, запеть после первой в ее жизни речи.

Посвящение. Пусть оно будет здесь, в середине, раз его нет в начале.
Посвящается Заикиной (не Зайкиной, а Заикиной) Александре Юрьевне, не знаю года рождения, – председателю рабочего профкома Выборгского ЦБК (Выборгская обл., поселок Советский) на стыке 90-х и 2000-ных годов, и Гордеевой Александре Михайловне, 1959 года рождения, – заведующей домом культуры Брусенского сельского комплекса (Вологодская обл., Нюксенский р-н).

* * *
Неожиданно привалила помощь.
Невысокий жгучий брюнет, с отсутствием нескольких передних зубов, охочий до всяческих пояснений (наверное, и зубы эти ему выбили, когда он что-нибудь объяснял) – работал, по его словам, на предприятии (малом) по изготовлению мебели. Еще брюнет, высокий и пышно кудрявый, очень спокойный, отвечающий только на вопросы – этот был компьютерщик. Очень высокий, двухметровый румяный толстяк – журналист; о нем ходили легенды; говорили, в одной из потасовок омоновцы ему сломали хребет, два года по больницам, жена и маленькая дочь; он мастерски, при том незаметно, рулил, воздвигающейся его фигуры хватало, чтобы перевести назревающую драку в веселый словесный торг; а когда приехало телевидение, наоборот, стоял в задних рядах, блистая насмешливо-позитивной улыбкой. Низенькая плотная девушка, с челкой, падающей на глаза, серенького, чрезвычайно привлекательного русско-татарского скуластого типа: мать двух сыновей, которых один раз демонстрировала сразу обоих, рядом с собой – круглолицые карлики-красавцы, норовящие затеять бучу, пока она отвечала честным, прямым, не знающим отступлений голосом: я делаю это ради будущего своих детей… мне страшно за мир, в котором они… тра-та-та-та. Все они раздавали свои газеты. Никто из них не походил на революционера, изображенного в начале главы: это были вежливые, доброжелательные, открытые ребята. Жильцы страшно любили их и зазывали на пирог и на чай, они сидели и у соседей Лянской. Лянская спаслась в ресторан. Заказала обед и вино, обзавелась (повторно) пачкой сигарет – всю ее и оставила вместо чаевых. Вообще-то она никогда так не делала. Она была прижимиста. «Ради будущего» все заработанное держала на счете в госбанке – ни на что хорошее ни от того (будущего), ни от другого (банка) не рассчитывая.
Это был один из последних в центре Питера просторных дворов – с футбольной площадкой и стоящими вокруг тополями – не было теперь ни футбольной площадки, ни тополей. Бревна удалось отстоять, их не дали вывезти и попилили опять же бензопилой силами кого-то из соседей, а топор компьютерщик принес, он, кроме общественной и трудовой повинности, умудрялся ходить еще и в походы. Залихватское уханье и запах и цвет ночных костров сменялись то телевизионными лампами и чуть ли не рельсами, по которым возят камеру туда-сюда, то ревом экскаватора, затем сменяемым треском и грохотом ломаемого жильцами выросшего в предыдущую ночь забора. Малолетний Каха окружился радужным ореолом безвозвратно потерянной довоенной жизни. Лянская поймала его и чуть не со слезами на глазах угостила чупа-чупсом. Мальчишка принял леденец, не продемонстрировал ни двуязычия, ни какого-либо вообще звука на любом человеческом наречии, и удалился, сверкая лампасами на рукавах и лампочками в подошве крохотных ботинок, которые, при всей ее зарплате, вряд ли она могла бы позволить себе купить, предположим, гипотетическим детям.
Зарплату подняли. То, что почувствовала (мы бы сказали «подумала» – как умела) Лянская в связи с этим, лучше всего выражается матерным словом из шести букв (нет, не «кризис»). Дело в том, что она была права. Если в тот раз (прочно забытый, и ею самой же в первых рядах) начальник лишь пошутил, а не беременна ли она? – именно потому, что это была не только шутка (пуще потопа в агентстве боялись беременных, и имелась графа в анкете, которую заполняли риэлторы при поступлении на работу, о семейном положении. Очень даже важная графа: кому лучше знать, как не Ирине Петровне; она же ими и занималась) – она и не стала отвечать. Ограничившись сказанным: затошнило и закружилась голова, потому и ушла. Она не любила, чтоб с ней шутили, и поэтому сама ни с кем не шутила. Попросту говоря, она была мымра. Думаю, оттого ее и не увольняли.
То теперь – знаменитостью стала не она. Но ее двор и дом – что было немногим лучше. Сотрудники желали обсудить вчерашний «пятый канал». Все они были «за!»; их не особо расхолаживало то, что сама-то Лянская явственно «воздержалась». Нехотя она цедила два слова в час. Им что? они и без нее могли прийти к последним и решительным выводам. Она перестала быть сквозной на просвет, вот в чем дело. Это стало несомненным, когда начальник вызвал ее и мужественно предложил помощь. Он рисковал! – ух ты, какие там в верхах сшибались вокруг этой несчастной несостоявшейся точечной постройки силы. Можно было, с помощью агентства, сбыть, с доплатой, ее комнату, поменяв на другую. Лянская отказалась; помаявшись, начальник добавил ей окладу, оправдавшись – вы мол, такая и сякая, и без вас как без рук. От этого она не отказалась. Стоял конец августа. В сентябре у нее был плановый отпуск. Турции и Кипры – после всех людей, прошедших перед ее глазами – не представляли заманчивый отдых. Был дом, оставшийся от родителей, в котором никто, включая их, не был лет десять. Она решила ехать туда.

* * *
[Птица синица]
Родители И. П. вообще не заслуживали бы упоминания, если бы не этот дом. А вы как думали? Прошлое надо еще заслужить. По-вашему, я зря сказала «двенадцать миллионов лет»? Я-то может и зря сказала, да не зря оно получилось.
Папа ее, Петр. Может быть, он пил. И может быть, папа его, а И. П. значит дед, в свою очередь воевал. А прадедушка их может быть даже работал в ЧК. Да что толку? Не воевала ни сама Ирина П., ни ее Петр, и значит не с чего ему было лживо праздновать день победы, потому что если ты сам никого не победил, а только пьешь – значит, это день твоего падения, а не день победы. Ну, он в остальное время работал и обеспечивал семью. Как сказал один умный человек, «это еще не повод, чтоб о нем читать», а писать, добавлю, тем более, и если «прошлое великой страны», то оно должно быть подкреплено чего-то стóящим настоящим. Я пока еще не вижу в настоящем Ирины Петровны ничего особенно великого, рановато, стало быть, кивать на предков. Нет, ее предки – все двенадцать миллионов Петров на поверхности земли, которые обманывали и жульничали, и ссылались на детей, чтоб оправдать обман, и терпели, когда обманывают их, и так все происходило и происходит. А будет происходить? Нет, не будет. Сейчас так не будет происходить. Не когда-нибудь, не через двенадцать еще миллионов лет, а сейчас, потому что всё уже есть, нечего чего-то еще дожидаться. Уже есть, чтоб надоело.
Ехала Ирина Петровна Лянская по просторам великой страны, и поезд убаюкивающе покачивался. И это было не то, чтоб спать у себя дома ночью и днем, и онанизмом здесь заниматься несподручно, да к тому же онанизм сам по себе не рецепт, это просто способ заснуть, нужно очень много пить красного вина, как это делает Ч. Буковски, писатель, чтоб это хоть от чего-то еще помогало. Она смотрела в окно. Не знаю, почему она себе купила плацкарт – пожадничала, надо думать. И никакой особенной разрухи она не видела. Потому что никогда не всматривалась – это раз; а во-вторых, птица-тройка ускорилась еще, превратившись в птицу-единицу. И то, что видела она, это была – только скорость; и только простор; а чтобы увидеть другое, надо, чтоб все вокруг тебя остановилось и приблизилось, и тебя охватило. Ехала она туда, где очень скоро это увидит.

Женский роман. Утопия. ЧАСТЬ 1

enatramp@mail.ru — Fri, 05 Jun 2009 19:56:33 GMT

Содержание предыдущих серий. 1-5 — 1-9.

* * *
[Хлеб с вареньем]
Месяц, около того, ничего не происходило. Газету она выбросила. Называлась она «Путь домой», или как бы она там ни называлась. Читать ее она не стала. На первой странице – какие-то картинки, на второй – мелкий, плотный текст без всяких картинок. По Невскому она больше не ходила – и незачем было ей туда ходить. Хотя рожи знакомые по городу стали попадаться – но она делала козью морду, давно отработав этот прием на одноклассниках – или, например, если ехать в лифте. Одноклассников она не любила – те были сплошное мементо мори, все уже орнаментированные внуками (наверное). И одноклассники ее не любили – кой черт любить человека, который проходит мимо тебя с таким видом, как будто бы он не И. П. Лянская, а что-то другое. Одноклассники ру! За одно это «ру» следовало бы предать их мечам и пожарам, до внуков включительно. Нельзя, однако, отрицать, что в городе у нее был теперь один лишний знакомый (сослуживцев не берем, хотя мимо них, как мимо одноклассников, не пройдешь). В своих сексуальных упражнениях она его романтический образ не употребляла. А может, употребляла – нет возможности это узнать, поскольку, как отмечено выше, сама И. П. в мыслях этого не держала, а если человек не обдумывает собственное времяпровождение, тут и детектор лжи не поможет. В свою очередь, Рауш не мог знать, кто была эта дама, удовлетворявшая таким неизысканным образом свой праздный интерес, и не исключал в ее лице вторжение кагэбэ, или как бы оно там ни называлось. Но у него был без того хлопот полон рот. Антифашисты столкнулись с фашистами на узенькой дорожке. Встретились два одиночества. Отдельные представители получили черепно-мозговые травмы. И хоть сам Рауш ни сном ни делом был тут не при чем, правильно полагая, что главный враг в твоей стране – главный враг сидит в Кремле, а эти шавки способны лишь иллюстрировать собой потенциальную энергию масс, бездарно обращающуюся в кинетическую, – но дискутировать явления физики и биологии с полицией времени не находил, и, имея в своем распоряжении отечество – все человечество, готовился к отбытию в палестины с географической столицей «Киев», где к политике относятся посерьезнее. По национальности он был – немец. Лишая этим в своем лице Петербург уникальной местной достопримечательности, что, по нашему мнению, было с его стороны в корне совсем неверно. Телевизор работал, убеждая взять на воспитание детдомовца или двух и суля материальную мзду, а также относить лишние пальто, хотя было лето, бомжам отечественного производства. Без всякой мзды. Машина не работала, поскольку всё перестирала. Лянская работала, поскольку никакой кризис пожеланий клиентов в крыше над головой не отменял.

* * *
[Смычка смычкá]
Не надо только думать, что Рауш не работал. Он работал. Когда-то, на заре капитализма в России, он работал даже учителем истории, – и он прекрасно помнил, чему учился, и чему учил, и какое именно у него было образование. И даже он работал на стройке. Вместе со всеми этими чем-то ему (не «классово». Рауш не был марксистом, ни «нео» и даже ни «анти», – ни в каком смысле слова; и в классы он не верил) близкими таджиками и белорусами. Скажем для простоты: они были меньшинства, а он тоже ощущал себя в меньшинстве. Но среди которых революции, к сожалению, было еще меньше, чем в этом «вшивом» пикете (это его собственные слова. Он говорил это без всякого осуждения, и про себя так мог сказать. Просто как признание исторического факта).
Но вообще-то он считал, что он и так достаточно всего делает – что была чистая правда – и в деле воспитания молодежи, в частности, – что тоже было правдой в определенном смысле. Здесь вообще не будет ничего, кроме правды. Или, опять лучше скажем: исторической справедливости – потому что что такое правда? как сказал другой анархист, Саша, как раз после той лекции по Маркузе – «что такое Магид?» Магид – это еврей. Читатель весь уже истомился в ожидании еврея. Вот еврей. Здесь будет достаточно евреев, читатель может так не беспокоиться. Все они будут очень хорошие люди.
А у Рауша была жена, очень хорошая женщина. Но только она не разделяла его политических увлечений. Жили они при этом мирно, и даже дружно, потому что мало ли у кого какие увлечения.
А у жены была квартира. Не та квартира, в которой они жили, которая вообще была неизвестно чья, мне, во всяком случае, это не известно, а еще квартира. Кто-то из родственников умер, а квартира осталась, она ее то сдавала, то не сдавала, до чего Раушу не было никакого дела, он до этой квартиры не касался. Но вот теперь она решила ее продать. Потому что дочке надо поступать, и что-то еще, и что-то еще. Да, но только она работала. И работала она не в агентстве, как Ирина Петровна, просто себе работала весь день. И вот они договорились, что Рауш вместо нее сходит в агентство и узнает, что сейчас с продажами квартир. Инстанций Рауш не боялся, один раз он дошел даже до европейского суда по правам человека. И к тому же, в свете грядущего переезда, ему нужна была какая-то сумма денег, пусть не очень большая, хотя бы на первый месяц, пока он там не укоренится. А там он рассчитывал на газету. И на радио. А вы, прежде чем говорить, попробуйте хотя бы один раз издать газету, хотя бы формата А4, узнаете тогда, что это такое.
Первое же агентство, в которое он зашел, когда наконец собрался зайти, было то, в котором работала Ирина Петровна. Можете себе представить, что после этого было.

* * *
Рауш бы не так перепугался – я думаю, он вообще бы не перепугался – если бы к нему в квартиру вломился наряд омона конфисковывать его компьютер, на котором у него были в основном чеченские песни на русском языке – про пророка, и священную войну, точно как наши про Афган, но поэмоциональней – не то чтобы он любил пророка, просто эти песни давали ему что-то, чего ему здесь не хватало. Как перепугалась Лянская, когда он вошел к ним в контору. При том, что он ее даже не узнал. Он ее узнал, когда она перепугалась – и выскочила курить. При том, что она не курила. Она была кем-то вроде секретаря; и диспетчера; и еще в ее ведении были базы данных – то есть с широкими полномочиями. И она не сидела прямо сразу на входе – там сидела девушка внешних данных, которая любезно приветствовала посетителя, и Рауша она поприветствовала, – у нее была отдельная комната. Просто в эту комнату дверь была открыта. И в эту дверь она увидела Рауша. Лянская не верила ни в пророка, ни в страшный суд – но в эту минуту она поверила в страшный суд. Мы называем это «историческая справедливость».
Рауш спокойно узнал то, что ему хотелось – ему, конечно, сказали то, что ему хотелось, а не то, что на самом деле: что никто не хочет сейчас покупать квартир, потому что недвижимость дешевеет, доллар растет, доллар падает, и кризис. Там побаивались говорить слово «кризис», потому что все там верили в историческую справедливость. Мы тоже не любим это слово, но по другим причинам. И после этого он спокойно вышел. А там стояла Ирина Петровна, и затягивалась тонкой сигаретой, которую она стрельнула у сотрудников. Которые на ее счастье уже докурили. И сказал:
– Здравствуйте, Ирина Петровна. – Он даже вспомнил, как ее зовут.
– Я себя плохо чувствую, – сказала Ира.
– Я же вас не зову сразу подкладывать бомбу под паровоз, – сказал Рауш. Потому что у него было хорошее настроение. – Хотя, – сказал он, повнимательнее поглядев на нее, – вы бы для этого очень подошли. У вас отличные внешние данные. Вас никто в толпе не узнает. И вы, мне кажется, никогда не расколетесь. Потому что вы не думаете ни о чем. Вам просто нечего будет сказать.
Рауш, конечно, был далеко не глупый человек. Но в эту минуту он сам ни о чем не думал. Он просто так сказал. Так часто бывает.
Но тут он увидел, что она действительно себя плохо чувствует.

Историческая справедливость. Врезка
Исторической справедливости не существует. В этом романе историческую справедливость замещаю я. Здесь разрешение сверхдетерминированного противоречия, в котором запутались марксисты. Маркс – не евангелие. Он вовсе не говорит, что придут зелененькие человечки. Может показаться, что именно так он и говорит. Сидите тогда в своем интернете и ждите обобществления производства – как сидят на «Ниссане» русские работники в рабочее время в «Живом журнале», да еще вам орден дадут («Ниссан», надо полагать), за то что ничего не делали и способствовали объективным законам. Сдохнете, не дождетесь. Сегодня все умные люди отвернулись от Маркса, потому что где? это, то что обещал?.. уже должно быть? – а нету. Вы поищите не там, где вам кажется что кто-то что-то потерял, а там где светло. Железной рукой я подтасовываю факты, и делаю так, что никто не замечает отступлений от действительности – потому что действительность только тогда и действительность, когда кто-то подтасовывает факты, а без этого она – нихт. Ничего не происходит. Справедливость – чисто человеческое понятие, нигде больше в природе его нет. А значит, моё. Понятно? Поехали дальше.

Рауш поэтому не стал оглашать то, что еще готово было слететь с языка: что-то: и в этом, мол, вы аллегория нынешней спячки-страны, и с вас бы лепить бы-де родину-мать – митинги митингами, а он был, в отличие от всех почти ораторов в своей категории, не слишком-то глупый человек, и к тому же быстро ориентировался. Не сносить бы ему иначе своей головы до таких седых яиц. Ему было лишь под сорок – или чуть с гаком. Для мужчины самое то; а для политика – уже не то. Для политика, собственно, он был такой же перезрелый, как И. П. в своем роде. И поэтому, может быть, он к ней почувствовал чувство сострадания. Хотя! Рауш не любил эпилептиков; бомжей; всяких вообще психопатов – слишком много их навидался: был такой дедушка на пикете, очень любезный, из Алма-Аты, он всем щиро улыбался, а сам раскладывал прям на Невском плакаты с родословной Путина до самых израильских патриархов. Пришлось его убрать. Вежливо. Вежливый он был. Рауш.
То есть он сперва сунулся к дверям офиса — позвать кого-нибудь? — но тут Ирина Петровна почти пришла в себя и так замахала на него, что он просто подал ей руку и отвел к лавочке. И правильно сделал.

* * *
Там они сидели, дышали. В том же дворе, но все-таки не прямо у входа. Пока это не стало неловко. Рауш побренчал какой-то мелочью от продажи газет – и вдруг почувствовал в своем кармане увесистую сумму от продажи квартир. Неубитых, правда, квартир, – и к тому же, квартир не его – как анархист, он был не против эксов, но к вопросу о личной собственности не имел окончательного отношения.
Тем не менее, он вновь развеселился. И сказал:
– Пойдем пить кофе.
Лянская безмолвно встала. И они вышли из двора, как два голубка, или кто там еще – как две зебры. И таким образом Лянская, впервые за двенадцать лет, ушла с работы.

* * *
Ну, выпили они кофе, дальше что? Немного потрепались, довольно гнусно; Лянская не могла из себя выдавить ни «бэ» ни «мэ». Наконец Раушу это надоело, он быстренько распрощался и ушел восвояси. И она тоже. На работу она не пошла, а пошла в овощной магазин, как она с утра, только вечером, собиралась. В магазине была большая очередь, население готовилось к очередному концу и скупало по дешевке лук. «Ну что, Ира?» подвигалась с очередью мало-помалу к продавщице и с незнакомым ей прежде вниманием следила за движением рук.
То есть как это незнакомым? Все двенадцать миллионов лет она смотрела на продавщиц пельменей, стоящих в мороз у задубевших лотков, так что их самих можно было взять и сварить вместе с этими пельменями не отделяя от лотков как мамонтенка Диму; на уборщиц в вокзалах или станциях и переходах метро, толкающих впереди себя трехэтажную тележку с ведрами с грязной водой и такими и сякими щетками и еще шваброй нового времени изображающей веревочную кисть (она называется, открою профессиональный секрет: «Моб Кентукки»!). На вымазанных краской баб к лесу задом – кто и когда видел их перёд? – бесконечно отдирающих облицовочную грязь от квадратных километров фасадов; и – все чаще – на лиц с чуждым ей типом волос и загаром чингачгуковых скул – долбящих; роющих; кладущих. В это не нужно вглядываться; об этом не нужно думать бессонными до серого света ночами, чтобы раз навсегда знать: ты – так – не можешь.
И вот теперь, Ира? «Пожалуйста овощную смесь за тридцать семь» – теперь ей придется удавиться. То есть, о чем это мы. Научиться. Ирине Петровне придется научиться в свои хрен знает и полстолько на пять лет тому, чему ее не научили в ее неизвестно каком образовании, с которым ее не возьмут ни в какую другую контору после той, из которой дадут рекомендацию ее прошлых успешных трудовых будней. Пожалуйста: это к которой пришел ее хмырь, с которым они, знаете, стоят с плакатами по выходным, глобализм-критицизм, все такое. Ну они и пошли куда-то, взрывать какой-то вагон, потому что у нее закружилась голова и синенькие звездочки в глазах, и она не могла больше смирно сидеть на работе.
Потому что нечего курить, если не куришь.

Женский роман. Утопия. ЧАСТЬ 1

enatramp@mail.ru — Wed, 27 May 2009 08:06:09 GMT

Содержание предыдущих серий. 1-1 — 1-4.
[Сóрок сорóк]
Ирина Петровна Лянская, одинокая женщина сорока лет, пьет чай перед тем, как отправиться на работу. Чай она пьет из пакетиков. А кофе растворимый. В прошлом у нее ничего не было. Было пару абортов, какой-то муж, несколько любовников, теперь никого. Если об этом задуматься, то, действительно, впору удавиться – но она не задумывается. Она считает, что думать не о чем. Кстати, Ирина Петровна – это ее так называют; ей ведь не просто сорок лет: ей сорок два года (42) – худший возраст. Сорок! на этом бы остановиться, пусть было бы сорок да сорок, куда уж дальше – нет, катится всё куда-то (под гору, куда же еще). Поэтому, как только ей стукнуло сорок один, она и об этом перестала задумываться. Перешла в породу, которая при упоминании о годах старается перевести разговор куда-нибудь подальше. До этого не была. 39! – ведь это прелесть что такое. Как гордо можно сказать: «А сколько вам лет? – Тридцать девять!»
Сама себя она мысленно называет, когда называет, «Ира». «Ну что, Ира, то-то и то-то». Половой вопрос она решает при помощи онанизма. Не регулярно, а от случая к случаю — а вы что, хотите сказать, что вы регулярно трахаетесь? В такие-то годы. Зато уж тут вскрываются такие стороны ее характера, или организма, какие никогда не вскрывались ни с одним из ее любовников – ну, может, вскрывались, но редко. Какой-то садо-мазохизм, пострадавшие (если называть это так) – всегда женщины; никогда – мужчины; иногда сама она, «Ира» (папа-то ее, Петр, тут точно не при чем), на месте «пострадавшей», иногда просто наблюдает. Откуда-то ниоткуда. Об этом она тоже не думает; когда все кончается – просто встает и занимается своими делами; как ничего не было. А если бы на ее работе об этом узнали, ее бы точно уволили.
Вот она уже на работе. Опаздывать не приходится. Раскладывает всё на своем месте. На этом месте она сидит больше десяти лет – место менялось, она не менялась – значит, с тридцати. До этого она меняла много мест, было у нее и какое-то образование – она не помнит, какое именно. Надо сказать, что училась она так, лишь бы получить что-либо, значит, и правильно, что не помнит, вполне могло быть какое-нибудь другое. Сейчас кризис, и половину работников, молодых, да ранних, уволили – ее не уволили. Хорошее место. Шеф тоже нормальный. На столе стоит компьютер, «Ира» вполне может набить двумя пальцами на клавиатуре какое-нибудь письмо, и довольно-таки быстро. Акакий Акакиевич такой, да? Карьера ее, как и все остальное, не интересует.
А как же она живет? А так. Как и 99 и 9 десятых процента страны, голосующих за Путина, или вообще ни за кого не голосующих. Голосует, надо полагать, та другая, одна десятая процента, которая беспрерывно мельтешится, и сама не знает, чего она хочет – но полагает, что хочет. Они-то и составляют явку, или аудиторию, или материальную базу всех издающихся пресс – одна десятая, при таких размерах страны, вполне способна прокормить тоже активную часть по другую, ту сторону баррикады.
А зачем же мы взяли такую героиню? А затем, чтобы тем разительнее было всё остальное. Затем, что если с нею ничего не будет – и вместе с ней с 99,9% страны – значит, не будет ничего, никогда и ни с кем.

* * *
[Прыгающие тараканы]
Это фирма по продаже… чего? Ну чего-нибудь там. Недвижимости. Потому и держится на плаву, несмотря на кризис. Сама Ирина Петровна тоже была когда-то «агентом» – бегала там, встречалась с такими, ходила, показывала, сдавала, снимала – тогда-то, видимо, и стала «Петровной». Но с тех пор всё улучшилось. Прошлый шеф, который ее и повысил, ушел, новый пришел, а про нее как бы все и забыли. Иногда выгодно быть посредственным. «Посредственный» – не значит плохой. Надо справляться с работой; но при этом чтобы тебя не видели; чтобы при взгляде на тебя сзади просвечивала стена и чтобы мысль о тебе никому никогда не приходила в голову. Даже если хотят сделать евроремонт.
Фамилия своя ей отвратительна. Лянская – как вы думаете, как ее называли в школе? ну конечно, «Блянская», и дальше – блядская, хотя блядского в ней не было ничего, даже в самые молодые годы. Был у них в фирме такой – Гранский; вот это дело. Гранский – Блян… тьфу, быть бы ей Гранской. Лянская – не означает ничего, а Гранский – ей это всегда казалось похожей на черный перец. То есть если бы она была Гранская: Гранская Ирина Петровна. Три «рэ» в трех словах. Без всяких матримониальных намерений. Гранит здесь еще гранит, то есть сквозит, а вовсе не стенка. Ну и где этот Гранский? Был такой хрен с кадыком; промелькнул, проскользнул и отцвел за полгода, возраст у него был уже не тот, чтобы быть агентом.
Машину она могла бы купить, у нее достаточно накоплений (это значит, переводя опять в русло самокритики, до которой она не охоча, но так выходит, – что тратить ей не на что) – но тратиться на машину? это означает потратить сразу всё, а кроме того, тратить ей не для кого и незачем. Вот в тридцать лет она могла бы купить машину («и тогда жизнь ее! повернулась бы по-другому…»), но в тридцать лет как раз не было. Квартирный вопрос у нее решен. Без всякого онанизма. Есть комната в нормальной коммуналке; можно поставить душ, используя возможности на работе – у них там всё это быстро решается, но можно и помыться в ванной.
Сейчас скажу про нее что-нибудь хорошее. Никогда она не использовала никаких возможностей на работе.
Это потому, что ее фамилия Лянская – не Градская, не блядская и не какая-нибудь еще. Русская вообще-то фамилия (кто скажет «еврейская» – хрен тому в затылок. Разговаривает она по-русски и в школе читала русскую литературу, такую же, как и вы, и про родню свою ей не известно ничего – кроме, да, действительно, еврейской тёти, но с совершенно другой, еврейской фамилией, живущей тоже в коммуналке и в центре, и к которой она не ходит. И это не по мужу – у мужа ее была фамилия: Петров, такая же, как у нее отчество, когда она развелась, она поменяла паспорт обратно. Что, выкусили?). Хотя там наверняка примешались какие-нибудь ляхи. В соответствии с правилами исторической грамматики русского языка, когда там меняются какие-нибудь согласные.
Но это не по нашей части.

* * *
Случилось сразу два происшествия. Ирина Петровна шла, напевая какую-то ерунду («Странник мой! Дорогой! Где ты щас – что с тобой…»). Погода была – так себе. Она шла по Литейному – работа ее, контора, была на углу Литейного и Некрасова – к себе домой, который находится примерно одинаково от Владимирской и Достоевской – и проходя мимо какого-то подвала, в котором был какой-то клуб или может быть магазин, заметила человека, сидящего прямо на ступеньках этого подвала. Так вышло, что ей надо было как раз в магазин десятью шагами вперед, чтобы купить на работу чай, и спускаясь по ступенькам из этого магазина, она увидела этого человека еще раз. Человек сидел на том же месте и на нем было написано «вечность». Ему было никуда не нужно, и не было никого в целом свете, кому было бы что-нибудь нужно от него. Но человек этот был мужчина. К тому же, он был нерусской, как теперь принято говорить, «кавказской» национальности – хотя, скорее все-таки, «восточной». Скорее всего, он был таджик из той трудовой армии ползунов, тихо пьющих кровь рабочих мест европейских городов и крепнущих на пищевых отходах, чтобы незаметно, но верно, распрямившись телом и душой, сбросить пыльную оболочку и на правах реальных хозяев выдворить на ступеньки подвалов коренное, но прохлопавшее ушами свою нефть население.
В большом городе у человека очень развит автоматизм; и Ирина Петровна, поглядев на человека не более трех секунд, сразу же отвернулась и продолжала свою походку, – во-первых, потому, что если на тебя начнут смотреть? Ср. сказанное выше о рабочем месте; с твоей фамилией – напоминаю, Лянская – под землю захочется провалиться. А во-вторых, у нее были хорошие соседи. Семейная пара, тоже одинокие (без детей), работающие круглый день, занимающие две комнаты – каждый по одной; она с ними сталкивалась только на кухне. И что они скажут, если она приведет домой таджика? И что она сама может сказать этому мусульманину – он и по-русски вряд ли-то понимает, что она сможет ему сказать? «Сиди тут и никуда не выходи. Милиция, понимаешь?» «Я иду на работу. Приду, принесу тебе еды». Он разляжется на диване и будет смотреть телевизор, потом, хвать, – а уже нет никого, и обчищена квартира. Хорошо бы, её – в конце концов, что ей терять; но еще и соседей, и еще, не дай бог, что зарежет.
Но наличие такой возможности польстило ей самой.
Иногда полезно посмотреть на себя чужими глазами. Этим же самым днем она вышла на улицу еще раз, хотя налетел дождь и пошел ветер. Но она решила купить себе машину. Не простую, а стиральную.
Надо было сначала зайти в банк. Банк работал до восьми. Она шла по Невскому, одетая в плащ и зонтом вперед под углом 40.
Всю свою жизнь И. П. Лянская жила в Петербурге. И все достопримечательности Петербурга были для нее обычным делом. Так, например, анархисты, стоявшие у метро Гостиного двора, стояли всю жизнь и продавали свою газету. Газету эту она не покупала; всё это было за пределами ее кругозора, Ленин, Сталин, – это были слова не ее лексикона. Но сами анархисты были в пределах ее кругозора, как у любого живущего здесь, и бородатый анархист – она считала его очень старым – с черным знаменем и, кажется, ружьём, – зимой-летом в черной белогвардейской шинели дореволюционного образца – это было что-то, что ее отличало от провинциалов и чем можно было прихвастнуть. Если бы было перед кем хвастать. Сама она даже не переходила на другую сторону – шла мимо, не обращая внимания; так же как мимо Невского, Эрмитажа, Фонтанки, Мойки, Кунсткамеры, Луны, Марса, черта, дьявола, – перед собой хвастать ей было нечем.
И вот она шла по Невскому, в плаще и с зонтом, как раз по другой стороне, и боролась с дождем, который нагло хлестал, несмотря на зонт, ей в морду – и как раз за Домом Книги увидела их. Видимо, и, наверное, очень давно, они перешли на эту. Прямо на Малой Конюшенной стоял пикет – человек десять мокли под дождем, с плакатиками. Человек пять десантников стояли поодаль от них – видно, прошли, да остановились – и тоже мокли под дождем. Каждого из этих десантников хватило бы, чтобы разогнать не один такой «пикет» – но они не подходили – а мокли под дождем, и все по очереди дружно орали. «Пикетчики», всё пенсионного вида, стеснительно переминались – а отвечал «десантникам» только один (с ним, правда, рядом, стоял еще один, дюжий парень, тоже в камуфляже). Это был именно тот, со знаменем, черный анархист Пётр Рауш.
Выглядело это так:
– … … …! Родина! Мать-мать-мать-мать-мать!
– Да подойди ты, подойди, я тебе скажу, за что ты воевал, что не подходишь? Я тебе бóшку проломлю, и дружки в кремле не помогут! Твой батя пиндос, твоя война с бабами, твой комбат бандит, а ты сам охраняешь шлюх и жрешь с их помойки!
Что-то в этом роде. Там дальше уже началось сплошное «ёб твою мать», и Ирине Петровне пришлось шарахнуться в сторону, потому что десантник, к которому это было отнесено, рвался ввысь, а другие трое его отводили («чё ты, это городской сумасшедший»). Но она заметила. Она заметила, что древко у знамени – железное (а ружьё? где оно?..), что анархист – молодой, и из-под черной бороды пламенеют жемчужные зубы и ястребиный взгляд, и что шинели никакой нет, а отражают дождь, да, солдатские сапоги и кожанка пролетарского вида.
Мораль: берегитесь нас, русских баб. Даже некрасивых и не годящихся по возрасту в шлюхи.

* * *
[Магомет идет к горе]
Машину она себе купила. Приезжали трое мужиков, установили в кухне (соседка выглянула – были выходные; И. П. не стала бы для этого отпрашиваться с работы), отказались за деньги выносить на помойку старую, которой она до этого пользовалась в целях что стирать было особенно нечего; вынесла она сама, с соседом, вполне еще крепким. Был небольшой вопрос с электричеством, который быстро уладили, И. П. изучила инструкцию, собрала все постельное белье, засунула его, засыпала порошка – машина стала стирать, а она – смотреть. Зрелище было завораживающее, особенно когда она, на отжиме, когда уже оборотов было набрано – больше некуда, вдруг затихла – и вдруг как-то по-особенному загудела и – стало понятно, что это уже по-настоящему, закрутилась так, что затряслась, и – И. П. вспомнила самолет: сейчас должна была тронуться и поехать, а потом – взлететь. Не слетать ли в Турцию?
«Ира» (подумала она про себя) включила телевизор. Показывали «Анна и император», про какую-то Анну и последнего японского императора. Она почувствовала, хотя был день, что засыпает. «Жизнь есть сон», – подумала Ирина Петровна, в полном согласии с неведомым ей Кальдероном. «Но такой, – дальше продолжала уже сама, – в котором наяву приходится перебирать ногами». Скорей бы он проснился весь.
Она встряхнулась и, вместо того чтобы окончательно провалиться в небытие, села.
Она решила сходить на Невский и посмотреть, нет ли там того пикета. И купить газету – что такого?
Был! – и Ирина Петровна, окончательно – «Ира», почувствовала, как по-девически бьется сердце. Между прочим, ей повезло: мы собирались в 12 часов, а в два чесали к нам в общежитие, где я собиралась устроить нечто под названием «семинар» по Маркузе, из которого я навыписывала цитат, намереваясь перевернуть ими сначала самосознание соратников, а потом при их помощи приступить к соотечественникам. В два ноль пять, как говорил д'Артаньян (тоже, кстати, армянин), я вам уши на ходу обрежу. То есть она бы никого не застала.
Мелкими шажками она просеменила мимо, успев лишь заметить, что пикет побольше (был светлый денек) и стоящие с плакатами (лицом) мирно, на этот раз, разговаривают с несколькими остановившимися (спиной).
Так она дошла до Дома военной книги и маршировала бы дальше. Пришлось развернуться.
Она прошла бы опять мимо, и тут ей ничего не осталось, как отправиться домой, – если бы не рука в кармане, сжимающая десятку. Почувствовав себя увереннее, Ира остановилась.
Анархист сообщался с дедушкой в медалях. Ира приблизилась. Дедушка своевременно отчалил. Анархист повернул к ней лицо, с которого еще не сошла улыбка.
– Здравствуйте, – сказала Ира.
– Здравствуйте, – сказал анархист.
– Я бы хотела купить газету, – сказала Ира.
– Пожалуйста, – сказал анархист. – Десять рублей. Три последних номера двадцать.
– Нет, мне одну, – сказала она.
Анархист подал ей газету. Ира спрятала ее в сумочку. Уходить?
Анархист заметил это. – Что-нибудь еще? – сказал он.
– Да, – сказала Ира. – А… Можно с вами постоять?
Анархист расплылся до ушей. – Да, конечно. Подвиньтесь! – он свободной рукой расширил ряд. – А вы кто такая?
– Я… – Ира смешалась. Обыватель? Представитель среднего класса? – Я риэлтор, – сказала она.
– Это понятно, – сказал анархист. – Как вас зовут? Вы, Ирина Петровна, не согласны с политикой властей по кавказскому вопросу?
– Я не знаю, – сказала Ира, переживая новое в своей жизни ощущение. Вот она, Лянская, в ряду пикетчиков. Позор! Никакого позора она не чувствовала. Люди, с которыми бок о бок она стояла лицом к текущим по Невскому, оказались нормальными, обычными людьми. Такие же работали у них в конторе. Краем уха она слышала на левом фланге от себя разговоры – нормальные, обычные. Да никто на них и не смотрел. Оказывается, скрыться можно и на виду. Даже, может быть, и лучше на виду. Ей захотелось сейчас же сделать что-нибудь еще. – Политикой должны заниматься профессионалы, – сказала она.
– Ах вот как, – сказал анархист. – Значит вы, Ирина Петровна, согласны с тем, что обманывать вас должны профессионально?
– Почему обманывать? – сказала она. – Если я буду обманывать, меня уволят.
– А как насчет «поэтом можешь ты не быть…»? – вылез из-под локтя Рауша плотный низенький мужичок. Радужный плакат в его руке г(о)ла(о)сил: «Путин – техасский койот!» Под надписью было изображено животное, издали принятое ею за крокодила.
– Я плачу налоги, – сказала она.
– Подождите, – сказал анархист. – Политики быть не должно. – Он разговаривал с ней внятно, произнося слова раздельно – воспитатель в детском саду, втолковывающий трехлеткам нормы общежития. – Человек – любой, вы в том числе, Ирина Петровна – способен охватить рассудком свою жизнь. Никто не вправе решать за вас, куда вы отдадите часть – заработанных вашим умом, трудом и временем – денег. Как только вы передоверили это право – вы обмануты. У вас отняли эту часть ума. И вас ровно на столько стало меньше. Взамен вам подсунули – поскольку природа не терпит пустоты – жвачку. Вы корова, Ирина Петровна. Между тем как прибравшие эту вашу часть – власть – и прихватив такую же у ваших соседей, как золото у индейцев, – теперь умножают эти части друг на друга. Получаются астрономические цифры. Уже не обман, но прямая махинация. Этими цифрами можно вершить что угодно. Вашим именем – вашим, Ирина Петровна. Вы слышите меня? Гриб. Это гриб. Этот гриб должен быть уничтожен.
– Как вы собираетесь его уничтожать? – спросила она.
– Э-ээ… – анархист поморщился, оглянулся на пикет. – Кисло, – сказал он. – С этим тухло. Вы правы, Ирина Петровна.
– Петр, пора сворачиваться. Третий час на дворе. Вы едете в общежитие?
– Еду, – сказал анархист. – Ирина Петровна, вы едете в общежитие?
– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз. Мне пора домой.
– А, – сказал анархист. – Ну приходите еще. В двенадцать часов, каждое воскресенье.

enatramp@mail.ru — Thu, 21 May 2009 10:17:16 GMT

В 9 часов утра проснулась оттого, что стало холодно, и перво-наперво вспомнила, как проснулась в 9 часов утра, наоборот, оттого, что стало тепло, осенью, на чердаке. Надо греть воду и мыть голову — в любой другой раз такое занятие способно привести в бодрость, оно дисциплинирует, но сейчас я повредила руку на сельскохозяйственной работе в огороде владимирской земли и не убираю даже суп, вылитый мною же на плиту коммунальной кухни.
С самого моего сознательного возраста, а это 15 лет, то есть более двадцати пяти назад, мое существование определялось линейной временнОй последовательностью, одномерной системой координат, в которой я занимала никак не позицию нуля — а, скажем, десятую. Имею в виду, что были, в достижимом для меня пространстве, люди с 18-м или 25-м номером. Теперь, такое ощущение, даже и ровесников не осталось. Необходимо это исправить. Каким образом — мне это пока не известно. Известно, что лежать, скажем, днем закрыв глаза меня абсолютно не устраивает — успеем еще, належимся. И это не об «одиночестве» (если тебе одиноко, напиши какую-нибудь книгу), а именно о пространственном, и с опорой на точки пространственной практики, направлении: например, Нарьян-Мар. Как-то раз я собралась ехать в Тобольск; человек, с которым я повстречалась, из Тобольска (найденный для этой цели с помощью интернета. И ведь я производила отбор — это не трасса, когда едущие сами отбирают тебя), за полтора часа разговора сумел иссякнуть мое желание навсегда. Помня об этом, комментарии заботливо (не о себе, а о людях, которые будут добросовестно стремиться отозваться на тему, по которой им сказать нечего) отключаю.

enatramp@mail.ru — Mon, 07 Apr 2008 23:28:19 GMT

13. БАБУШКИНЫ СКАЗКИ, ДЕДУШКИНЫ ПОДСКАЗКИ (ЛЮБОВЬ И ВСЁ ТАКОЕ)

Человек обернулся. У него было узкое длинное лицо с маленьким ртом, кривым носом и серьезными глазами.

— Я не Белый Ворон, — сказал он. — Меня зовут Вовка Железянкин.
— Нет?!! — сказала Юна. — Нет? — Она чуть было не заснула обратно. Потому что все теряло последний смысл.

Но потом ей стало это подозрительно. Если это был не Белый Ворон — то что он тут делал? Она вылезла из целлофана. Хромая, она подошла к костру. Утро было ясное — но холодное, отовсюду тянуло пронзительным холодом — кроме костра. Юна вдруг вспомнила: крокус! Она быстро бросила косяка в ту сторону. Цветок был на месте.
— Дайте закурить, — сказала она. — У вас еда есть?.. Вы точно не Белый Ворон?
Человек улыбнулся. Странно он улыбался — не размыкая губ, и одной стороной рта. Но очень весело. Сразу становилось видно то, что не видно было с первого взгляда на его узкое и серьезное лицо — какой это на самом деле ужасно веселый человек. Точно, это был Белый Ворон!
— Только сигареты, — сказал он — и достав пачку из кармана, вытряхнул одну. Это были сигареты «Лигерос», Юна их знала: очень крепкие. — Из всего, что ты сказала. Но можно наловить рыбы.
— Рыбы?! — Юна передернулась, вспомнив вчерашнее. — Не-е... Я лучше так посижу. — Человек тем временем щелкнул зажигалкой — и Юна прикурила. Еле удержавшись, чтоб не закашляться: — Точно, я знаю, вы Белый Ворон! Вы бы мне не дали сигареты — стали бы говорить, что курить вредно, и все такое. — Человек уже улыбался во весь рот. — А еще чего ты знаешь? — сказал он.
Юна сначала затянулась глубоко — пусть не думает. И — не для того, она столько ехала, и терпела и холод, и голод, и... ни-ис! — чтобы теперь разговаривать. — Если вы Белый Ворон. — Сказала она вперемешку с едким кубинским дымом. — То я вам скажу, что, короче. Вам пора домой. Вас там ждут. Потому что хватит. Всего этого.
— Кто? — спросил человек. Он больше не улыбался.
— Ну… — Юна смешалась. — Дона Бетта!.. — Выпалила она. — И все остальные тоже, — добавила она с чуть меньшей уверенностью. — Ну короче!.. — Она начала злиться. Потому что человек всё молчал. — Чего мы тут за вами бегаем?.. Если, конечно, это вы — Белый Ворон. А нет — тогда так и скажите!
— Хорошо, — сказал человек.
Он положил ладонь на колено плашмя. — Слушай меня. Ты точно знаешь? Ты можешь не знать то, что ты говоришь. И уж тем более ты можешь не отвечать за всех. Ты это ты, а все могут считать по-другому. Пока я тут — всё может оставаться как есть. Если я сделаю как ты говоришь — ничего больше не будет.
Юна — она вспомнила Ниса. Потом она вспомнила еще раньше — Санту. Стало вдруг сразу понятно, о чем идет речь.
Она моргнула. К этому она была как-то не готова. Человек смотрел прямо на нее.
— Совсем не будет? — на всякий случай, чтоб оттянуть время, спросила она.
— Нет.
— Ни для кого?.. — выпалила Юна.
Человек опустил голову. — Правильный вопрос, — сказал он. — Одному человеку будет.
— А, — сказала Юна. — Я же говорю. Хватит уже тут... всё. Поезжайте скорей к доне Бетте. Все только спят и видят — это самое! — Юна — на самом деле она вовсе была в этом не уверена. Поэтому она подтвердила самым фальшивым тоном — куда горячее, чем следовало: — Я вам точно говорю! Ну, они все меня специально для этого де... леги... тими... это — командировали!
О! какая это была улыбка! Всё лицо его осветилось. Юна — она почувствовала себя так же, как когда они утром проснулись от солнца — как будто бы ее похвалили, и дали подарок и награды — ради этого она готова была хоть сейчас все отдать, пусть с ней делают что хотят, и ответить за всех на свете!
— Как жалко! — вскричала она от избытка чувств. — Если бы Нис была тут!..
— Сейчас я пойду в магазин, — сказал Белый Ворон и встал. — Принесу хлеб, кабачковой икры и чай. А потом ты будешь всё рассказывать. Ты можешь пока полежать на своем целлофане и собраться с мыслями, чтоб ничего не упустить, что рассказывать.
— Только не наступи на цветок! — предостерегающе крикнула Юна.

...
— Меч? — сказал Белый Ворон.
— Меч, — сказала Юна.
— Меч?..
— Ну... мяч.
— Уже лучше. — От его кривой и веселой улыбки можно было сквозь землю провалиться!
— Мяч, — буркнула Юна, — сдутый. Где-то на белом свете, там где всегда хоккей — и, а в воротах Зайцев песенку поёт, и, и — я — знаю — пять — имен — мальчиков, просто я подумала — так нечестно! Что он сидит, и играет один, в этот… мяч. Ему нужно… Ну, он сидит, и ждет их… своих друзей. Белого Ворона и… еще одного. И собаку.
— Из чего ты сделала эту... запонку? — Опять кривая и ослепительная улыбка. — Из монеты, — откликнулась Юна. — Это правильно, — кивнул Белый Ворон. — Есть такая техника — кладешь под асфальтный каток... Только потом трудно ее оттуда выцарапать — из асфальта. — Юна уже ерзала от нетерпенья, и теперь она перебила: — На рельсы!
...
Когда она дошла до шлюзов, Белый Ворон, слушавший внимательно, снова кивнул. — Я видел эту надпись, — сказал он. —Никакой она не воробей. Она самый настоящий капитан.
— Видели? На самом верху — в шлюзе?
— Да, конечно. А как ты думала — как я вас нашел?..
...
— Хорошо, — сказал Белый Ворон. — Теперь смотри. Ты мне сделала подарок. И теперь я тебе сделаю подарок. Ты думала, ты сама это придумала, правильно? Ну, ты иногда так не думала, потому что нельзя рассказывать, чтоб тебе поверили, если ты сама не веришь, рассказывая, в то, что рассказываешь. А иногда ты ошибалась. Но ты все равно сама-то знала, что ты сама всё придумала, и не очень-то верила, что всё это есть на самом деле. Просто у тебя уже выхода не было. Врать — так ври до конца. Так вот всё это правда. И Заяц на самом деле есть. Он сидит в этом доме. И теперь тебе придется доделать все до конца. Тебе как бы нужно выпустить его из тюрьмы. Потому что это тюрьма. Хотя там нет решеток. Тебе придется это сделать. И ты сможешь. Потому что ты идешь до конца.
— Я-аа? — сказала беспризорница Юна. Она была польщена.
— Да, ты. Потому что это всё есть на самом деле.
Беспризорница Юна пожала плечами. Ладно, мол. Пара пустяков. — Постойте! А вот этот — он нам сказал… Вот этот — который сначала сказал. Кто это был?
— А ты как думаешь — кто это был?
— Не знаю, — честно подумав, сказала Юна.
Белый Ворон назвал имя.
— А-а..? — Юна захлебнулась собственным изумлением. — А почему он сказал — Белый Ворон! — возмутилась она.
— А что он тебе должен был сказать — что он Лучи На Повороте?

— А теперь, — сказал Белый Ворон, — я буду рассказывать.

И он рассказал.
Там был Заяц, и Белый Ворон там был, и еще много кто. Например, генерал. Там была собака, то есть пёс, по прозванью Толет; и там были индейцы — Боевая Крыса там был, и Лучи На Повороте. Там было всё, что рассказала ему Юна, и что я тебе вот сейчас только что рассказала — только по-другому. Как будто бы он взял то, что рассказала ему Юна, и переставил немного слова. Да и много ли слов? — «о», «а», «э!», и еще другие подлиннее, — а значит и историю ты можешь мне рассказать, теперь незачем мне ее тебе пересказывать. Только пусть она кончается домом, где все живут и сидит Рыболов, и конец пусть в ней будет началом. Тогда это будет то, что рассказал беспризорнице Юне человек на горе, только он был не ты, а беспризорница Юна не я, смотри, они совсем уже от нас отдельно. Это хорошо, потому что мы с тобой можем пойти куда нам угодно. Или нет — нас уже нет. Есть только один человек — и глупая беспризорница на этой горе, вот они пока есть. И пускай нас не будет, а они пусть еще немного пусть будут.

— И он рассказал.
Он рассказывал день, и всю ночь — не все время, конечно. Они еще что-то делали — еду, например. Или еще они ходили по берегу, чтоб собрать дров, чтоб все время горел костер, чтобы можно было выпить в любой момент чаю. Но в основном он рассказывал. А Юна — о, она тоже без дела не сидела. Она сказала все эти «о!», «у» и «а-а...», а когда у нее кончились эти «э» и «а», она принялась кричать, и хохотать, и ходить на голове, и прошлась ли она колесом — я не знаю только потому, что я вообще не знаю, умела ли Юна ходить колесом. А потом она заснула прямо там, где лежала — потому что она уже потом лежала. И Белый Ворон лежал, и говорил, и так они лежали, укрывшись одним целлофаном и глядя в темное небо, пока месяц не стал качаться, как качели, оставляя за собой на небе морской след. Эту ночь Юна спала без сновидений. Когда она проснулась, она была одна на горе. Нет, еще крокус. Она вспомнила последние слова, которые говорил Белый Ворон — что-то, что она должна привезти в город весну. Она посмотрела на небо. Небо было синим, и в нем летели две белые птицы.

Беспризорница Юна стала собираться. Для этого ей было всего-то — натянуть сапоги. Она соскучилась по маме и хотела котлет. Кого-то ей еще надо было выпускать из тюрьмы. И нужно было искать Ниса. И Санту. Что-то подсказывало ей, что это будет теперь не так просто.

enatramp@mail.ru — Mon, 07 Apr 2008 22:00:53 GMT

11. ШТИЛЬ

Первое, что ощутили беспризорница Юна и Нис, от чего они проснулись — прикосновение к лицу теплой и легкой ладони.
А что легче — килограмм пуха или килограмм железа? Они не поверили сразу же открывать глаза — они слишком хорошо помнили, это было последнее, что они помнили вчера — где они заснули. Они проснулись куда-то в другое место.
Но место было то же. Вот тот же самый целлофан, в котором они завернутыми спали. Под ним было тепло. Ветра не было. Ничего не было. Стояла тишина.
На синий край высокого неба выкатилось солнце. Оно, видно, не очень уже недавно выкатилось. И оттуда по-весеннему пригрело. И это оно приложило их и прижало своей почти невесомой ладонью.

Беспризорница Юна поступила так, как если бы рядом с ее подушкой грохнулся потолок вместе с соседями, и с их кошкой, и мышкой, и стулом, и портфелем, и стиральной машиной: в три прыжка она перекатилась к краю горы, на котором вчера они разложились и спали. — Иди сюда!!! — закричала она.
На море был штиль. Лежала гладкая вода. До самого края, переходя в туман, он сливался с краем неба. Море было светлее, чем небо. У самого берега бесшумно плескались прозрачные волны.

Спустя три часа. Солнце тянуло небо всё выше и грело явственней. Это была климатическая чаша. А, как известно, море — оно остывает не так быстро, как воздух. Ветер же — он имеет природу теплого воздуха, который занимает больше места, чем холодный. Перемещаясь из полного места в пустое, от более теплого вечером моря на похолодавшую сушу, он дует — довольно-таки сильно. Потом там бывает такой промежуток под утро, когда остывающее море и начинающая греться земля, они уравниваются в температурах. А потом все начинается обратно. Но тут был барьер в виде гор: воздух ударялся о них, и, покружившись, возвращался на материк. Ограниченная с трех сторон горами, земля, в отсутствие ветра с моря, впивала и накапливала свет — и разродилась крокусом: желтым, как цыпленок, цветком на пушистой ножке, торчащем прямо из потрескавшейся почвы. Он был здесь третий. Еще беспризорница Юна и Нис.
— Как ты думаешь… — произнесла Юна.
Она перекатилась со спины на живот. Ей пришло в голову, что можно, как король, раздевшись догола, искупаться. Однако, поглядев вниз, передумала: МОРЕ вовсе не выглядело таким уж теплым — утренняя голубизна сменилась синими, невысокими пока волнами. Они и так были — Юна, в расстегнутой рубашке и штанах, а Нис в платье. Они валялись на своих куртках, расстелив их поверх целлофана, босиком — обе были босиком! — сапоги вперемешку с мокасинами валялись тоже под солнцем. Откуда им было знать про какую-то чашку, или стакан? Они шли и пришли; если бы не море, которое, конечно, нагреется не скоро, то тут, в полудне от зимы, было им почти настоящее лето. Нису не хотелось об этом говорить. Честно говоря, она и не слушала — но она понимала, Юне, после всех этих трудностей, ей конечно невмоготу будет не болтать. Нис уже к Юне привыкла. А может, Юна в этот раз ничего не говорила? Полуприкрыв один глаз, Нис ловила солнце — оно припекало ей щеки — и наконец она его изловила: на соленую ресницу. Она услышала свой собственный голос:
— Я поеду домой.
Она немножко испугалась — что скажет на это Юна? И села, открыв оба глаза. Нет, видно все-таки Юна что-то говорила. Потому что теперь она молчала. Нис повторила: — Я поеду домой.
— Сейчас? — сказала Юна.
— Почему сейчас? Через час. — Тут Нис посмотрела на солнце. — Через два, — поправилась она. Нет, все-таки Юна была молодец. Она почти ничего не сказала, чего боялась Нис. Она сперва молчала, потом только сказала:
— А родители? Ты поедешь к своим родителям? Ну они тебя и отлупят!..
Нис пожала плечами:
— Не убьют же. — Тут Юне было нечего возразить. — Как ты поедешь? — спросила Юна.
— Я поеду к генералу, — сказала Нис. — К генералу полиции, — уточнила она. Вот что это было: они разговаривали. Они с Юной разговаривали. Оказывается, это было очень просто.
— Ага, — сказала Юна.
— Попрошу у него прощения, — объяснила Нис. — За нас. Мы унесли его ботинки. То есть сапоги. А я их отдала. Не свои сапоги. И кроссовки не мои, то есть мокасины. Они какой-то Оксанки. — Теперь Нис считала, что она всё сказала.
— Ага, — сказала Юна.
Она встала. Босиком, расставив ноги и засунув руки в карманы до самых локтей: — Ну вот что, — сказала она. — ПРОСИ — ПРОЩЕНИЯ — ЗА СЕБЯ — понимаешь?!! Только попробуй — только попроси прощения — ЗА МЕНЯ… — Юне не хватило дыхания. Она хотела развернуться и врезать с ноги.
Вместо этого она прошагала к краю горы так, как будто бы собиралась с грохотом обрушиться вниз. Никакого грохота не случилось — она шлепнулась на задницу на самом краю и уставилась на серо-зеленые волны.
Море за два часа разгулялось, приобретая вчерашний цвет. Ветер тоже подул, пока еще не сильный. Было вообще-то холодно так сидеть, босиком и без куртки. Юна усилием воли заставляла себя не шевелиться. В воображении своем она дымила огромнейшей самокруткой. Никакой самокрутки у нее не было; все самокрутки остались у Маши, он их наверно сейчас курил где-нибудь там. Ничего у нее не было.
Нис встала.
— Подожди. — Юна поднялась. — Я тебя провожу.

Они перебрались через скальную осыпь — опыт приобретается быстро. Во всяком случае, не замочив ног. А если бы Нис свалилась в воду? То тогда бы они остались? Об этом ничего не известно. Потому что последний камень остался позади. И тогда Юна остановилась. Она стояла и смотрела, как идет Нис — шагом, который можно было назвать капитанским, хотя галька проворачивалась у нее под мокасинами, — а она?..

12. БЕСПРИЗОРНИЦА ЮНА И СОЛЕНЫЙ ОГУРЕЦ

Над зеленой травой
Под соленой водой
Есть дворец золотой
А может и нет.

Я сижу на скале
Мне 14 лет
Я не в море, не в небе
И не на земле.

Впереди горизонт
Небосвод словно зонт
Где-то поезд плывет
И летит пароход.
Если очень хотеть
Можно тоже взлететь
Только мне всё равно,
Я летаю давно.

Белая птица парила прямо над головой в низком небе. А вот еще одна… Еще. Беспризорница Юна насчитала четырех. Она подняла бровь — птицы качнулись вправо. Слегка повела головой — синхронно, как в синхронном плавании, все четыре описали серповидное движение. Ее это нисколько не удивило. Даже не заинтересовало.
Волны отсюда казались набегающими медленно, сто лет одна волна, и разбивались медленно взлетающими брызгами — а между волн кружились диковинные летучие рыбы с серебряными крыльями, под алмазными парусами. Юна плюнула в них — но не попала; тогда она хотела бросить камень — и непонятно, как удержалась. А вдруг кто-нибудь пройдет внизу. Вдруг Нис — вдруг она решила вернуться? И, во-вторых, все камни далеко за спиной, на горе — здесь только ровная покатая поверхность, треснутая вглубь себя, украшенная по краям плоскими разноцветными сухими мхами.

Вдруг Юну прошиб страх. Куда это она забралась?!!..
Никаких птиц не было. Темнело, в небе проступали бледные звезды. Месяц выплыл из-за левой горы — не такой как нормальный месяц: он повис над морем горизонтально в виде улыбки, притянув к себе пока тусклую дорожку на волнах, — он смеялся над беспризорницей Юной! Цепляясь и прилипая к ровной поверхности, Юна каким-то чудом сползла с уступа, торчащего из горы, как одинокий коралл — или как торчит последний зуб, вот-вот готовый вывалиться, во рту у старого человека, — и тут, на твердой земле, чуть опять не села. Ноги подкашивались у нее. Она не могла понять, как ее сюда занесло. Как реактивный самолет, для которого встать — упасть. Она потеряла всю координацию движений; и без куртки — куртку она оставила там. Может быть, у нее была температура. А как проверить, если градусника нет?
Кое-как, на подгибающихся ногах, — кое-где просто садясь и съезжая вместе со щебнем по крутой тропе — за десять минут, или полчаса — она спустилась к месту их стоянки. Ниса не было. Был целлофан. Было темно. Куртка валялась тоже тут, она отсырела в темноте; натянув ее и закрутившись в целлофан, беспризорница Юна стучала зубами, пока не заснула. И вот что ей приснилось.
Это, короче, был суд. Беспризорница Юна никогда не была в суде, поэтому он был во сне у нее похож на то отделение милиции, где они сидели за решеткой. Юна сама в своем сне тоже была. Только она где-то была в безопасности — сама она могла видеть всё откуда-то свысока, а никто ее не видел. Там был вроде бы генерал. Потом еще там были какие-то тетка с дядькой — Юна никогда их в жизни не видела; во сне она решила, что это родители Ниса. Остальные были морские рыбы. С крючками на жабрах; с зубастым хоботом; с фонарями на длинном хлысте вместо глаз — несообразные, ни на что не похожие чудовища. Все они читали какой-то длинный пергамент. Это был обвинительный пергамент. Юна была бы не прочь послушать, что они там читают, — но, сколько они ни разевали рты, они читали его совершенно беззвучно. А за решеткой — там был Белый Ворон.
Она набирала воздуху, пока в легких оставалось место, а когда не осталось — что есть силы закричала:
— Отпустите его!!! Его, в доме, ждут!..
Все чудовища повернулись к ней и Юна поняла, что она больше не в безопасности.
В тот же миг она проснулась.

Было раннее утро. На краю горы спиной к ней сидел человек — длинные волосы его были собраны в хвост на затылке — и разжигал костер.

— Белый Ворон!

enatramp@mail.ru — Mon, 07 Apr 2008 16:57:44 GMT

8. СОЛНЦЕ ВОСХОДИТ НАД РЕЧКОЙ ХУАНХЭ

— …я покажу тебе одну вещь.
Нис следовала за королем, который, прикладывая палец ко рту, таинственно манил ее. Это оказался сарай для коз. — Солнышко встало, гоп, гоп, гоп, топ! топ!.. — Он выглянул из двери сарая. — Чего ты там встала? Входи! — Нис с опаской вступила в полутемный сарай — свет шел из открытой двери, а также из многочисленных щелей между досками и шестами. Все козы стеснились за загородкой. Они уставились на Ниса своими глазами, которыми вообще ничего нельзя увидеть — со зрачком как прорезь для ключа, ме-е-екая.
— Дикая Тамара! — Король переступил через загородку и расхаживал между коз, расталкивая их и награждая шлепками по бокам и спинам. — Бешеная Аба, грозный Камень! Ну, кто первый? Кто на нас с Оксанкой? Кто отольет нам полкружки молока к обеду?
(Нис подумала: какая Оксанка?..)
— Только что она открыла рот, чтобы сказать, что не хочет молока, спасибо, до свидания, как король уже откинул шест, закрывающий проход в загородке: — Скорей, а то выбегут! — Ловким пинком он отогнал одну из коз, устремившуюся было на волю. — Строптирая Пива! То есть, строптивая Пира! С тебя и начнем! — Неуверенно Нис вступила за загородку — и сразу же попала в грязь. От отчаяния она едва не села. Король чавкал по ней без печали в полицейских сапогах — но новые разноцветные мокасины!.. Украшенные перьями, кусками разноцветной кожи и замши, с фигурками коз и собак; подошва четыре слоя; выше щиколотки на два пальца, третий отогнут!..
Пришлось ей покамест о них позабыть — король отделил строптивую Пиру от остальных. Там было такое невысокое возвышение за загородкой, более или менее чистое, вот туда-то король ее и загнал. Козу, а не Ниса. Там она теперь и стояла, со своими рогами, недовольно поворачиваясь к ним головой.
Король подсунул под козу котелок и, бесцеремонным шлепком заставив ее стоять смирно, дернул несколько раз за эти сосиски, которые у нее болтались. Струйки молока брызнули, ударив в дно. — Видишь, как просто? Теперь ты!..
— Я… н… — Чпок. Дзынь! Меее… Трр… трр… трр, трр, трр, трр, трр, трр, трр, трр, трр.
Беспризорница Юна подняла голову. С резцом, зажатым в зубах — она установила опытным путем, что так лучше, чем бросать его в грязь, где он уже один раз утонул — она сражалась с длинным шестом обеими руками, пытаясь выволочить его из кучи и при этом не вставать с чурбака, служившего ей стулом. По другую сторону от нее в грязи валялась такая же куча шестов, но обработанных. К сожалению, небольшая. Всего три шеста. Необработанных было штук триста. — Пойдем пить молоко, — сказала Нис. Она продемонстрировала Юне бидон, в котором пенилась белая жидкость. — Его только надо процедить.
— Пожожжи, — возразила Юна. Могущественным рывком она выдернула шест, так, что чуть не опрокинулась сама с чурбака. Она зажала его в коленях. — Видишь? — Это она уже выплюнула резец, в руку. Резец хорошо ложился в ладонь. Он был холодное оружие. — Надо его заныкать, — сказала она, восхищенно разглядывая блестящий конец с такой длинной ложбинкой. — Нам с ним ни один мотоциклист не стра... О — где это ты так вывозилась?
Нис даже не моргнула ресницей. Чтобы посмотреть на новый красивый мокасин. И так ясно, что они доверху в козьей грязи. На самом деле кругом было сплошное месиво от растаявшего снега. Мыть их было беспонту. — Сейчас, — сказала Юна, берясь за шест. Резец сразу пошел чертить по грязной коре яркую белую борозду. Чик, чирик — Юна держала шест одной рукой, помогая себе ногой в полицейском сапоге — а другой рукою резцом обдирала кору — удивительно даже, как это так быстро она научилась. — Надо вот это доделать. — Она кивнула на необработанную кучу. — Интересно, что это будет?
— Забор, — сказала Нис. — Пошли поедим.
— Он тогда будет вон до той горы, — сказала Юна с сомнением, озирая окрестности и переводя взгляд на кучу. — А что будем есть? Рис? Я не хочу рис. Дай-ка мне своего молока…
— Его надо процедить, — сказала Нис, отводя бидон. — Может быть, ты хочешь колбасы?
— И конфет, и каракатиц, и клубнику с киселем.
— Мне принесла Джессикаланж, — заметила Нис. Тут уже Юна вынуждена была поднять на нее голову.
— Ну и где она?
— Джессикаланж?
— КОЛБАСА!!!
— Я ее спрятала. Он хотел ее выкинуть. «Негодная Джессикаланж! Козлы не едят колбасы», — процитировала Нис. — Может, он ее нашел и все-таки выкинул. А может, Маша ее нашел. И съел.
Юна уронила резец в грязь. — Ладно, — сказала она, вставая с чурбака. — Пошли смотреть на колбасу.

Они пробирались по косой от тропы, — в сторону и выше, где дикие холмы, посыпанные хвоей под соснами, проросшей прошлогодней травой. Юна не верила ни в какую колбасу. Надо было им найти Машу. Пусть делает сыр. Он обещал — не рис! если будет молоко. Может, он где-нибудь спит? — она была бы не прочь, чтоб Нис показала ей Машу где-нибудь под деревьями. Маша, конечно, хорошо устроился — если есть один рис, только и будешь, что спать; а если не только что спать, кусок сыра бы не помешал. Белый. Рис тоже белый. Бе-е-е — как снег! Интересно, что ищет здесь Нис? — не Машу же, тут, под деревьями, где она утром с королем пасла коз? — пока она, Юна, там, внизу, варила им рис? Заглядывая то под одно, то другое обходя кругом и останавливаясь в задумчивости в своих башмаках. Юна по-прежнему топтала землю сапогами. Мокасины были одни. На всех их не хватило. К тому же Юне они были малы. Левой, правой. Рис. Сыр. Рис. Сыр. Может быть, гриб?..
— ГРЕБИ ЛОПАТОЙ!!!.. — завопила Юна, как вратарь, бросаясь вниз.

На сухой траве, усыпанной иголками, под ослепительным холодным небом. По два раза без хлеба, обдирая, по очереди, полупрозрачную шкурку. Вонзиться зубами, зажмурить глаза. Споры забыты. Справедливость восстановлена.

Они лежали на склоне холма. Ветер вымел отсюда весь снег, земля под иголками была сухой, но холодной и твердой. Это не страшно, если животы — у них были набиты, так что можно было выбивать на них дробь. Глаза их сузились, а лица раздобрели. Они ничего не говорили. Даже они закрывали глаза — негреющее солнце пробивалось сквозь веки, делая под ними всё оранжевенькое. Потом Юна открыла свои. Две минуты она молчала, прежде чем открыть еще рот.
— Пошли на море.

9. ПОСЛЕДНИЙ ПОВОРОТ

— Там был порт. Они стояли, глазея на огромные корабли — белые семиэтажные плавучие дома, с вымпелами, с флагами, с флажками, с каютами, с пассажирами, с этими… суперкарго. Они вспомнили свой корабль — сухогрузный теплоход. Матросы с кораблей тоже глазели на них — Юна в огромных сапогах и Нис в мокасинах — они стали махать им рукой: залезай! едем дальше! за бугор, за край земли, на тот берег, за солнцем, в Зеландию. Они посмотрели друг на друга. Они вспомнили матроса Ёхана, и Пихара, и Гендоса, и кто там был еще, боцмана или лоцмана, и капитана… Юна с Нисом два раза своего сердца не отдавали. Они тоже помахали им рукой и перестали смотреть. Им было в другую сторону.
— Но это море было не такое, как им нужно. Им нужно было просто море, а тут были парапеты, и набережная, и всякие кафе, в которых правда не было ни одного человека, но зато оттуда глазели официанты — на Ниса, и на беспризорницу Юну. Этого всего им было не нужно. Нужно было — только море.
Поэтому они пошли — куда? Нис махнула рукой вправо (это они стояли лицом к кафе) — и они пошли вправо, и вскоре уткнулись в загородку: забор от порта.
Тогда они поднялись чуть-чуть в город, и, поворачивая то направо, то налево среди узких улиц, и среди домов, обошли эту загородку. Но тут начались какие-то сады, которые довольно долго тянулись, не давая им сойти вниз. Но наконец сады, вдоль которых они шли, кончились. Город кончился. И куда они сошли — это была уже не набережная, а просто берег. И тут было одно лишь море.
Но город еще был слишком близко. Поэтому они пошли по берегу.

10. МИМО МОРЯ

Они шли не знаю сколько, наверное, не очень долго. Но долго ли, коротко, это теперь не имело никакого значения. Можно было, наверное, вообще не идти, а только перебирать ногами на месте. Иногда им казалось, что они так и делают. Конечно, они привыкли бегать вверх-вниз по горам, а то вряд ли они справились бы с этой задачей. Они шли по гальке, галька проседала под ногой и поглощала половину шага. Иногда попадались какие-то деревяшки — обсосанные водой до костяной белизны, они лежали вон где! — неужели тут тоже было море? И ветер.
Он был на берегу. Он поглощал другую половину шага. Не очень вроде бы холодный — не такой, как бывает зимний ветер, но очень-очень сильный. Иногда они закрывали уши ладонями — а потом открывали: и тогда слышали нескончаемый шум, несмолкаемый грохот от бесконечного числа волн, разбивающихся о берег. Они не смотрели в ту сторону. Потому что не было теперь никакой стороны. Не было никакого «когда». Всё было здесь.
Хорошо; но были ли у них трудности? Трудности были. Два раза им пришлось перебираться через скальную осыпь — берег тогда подступал близко-близко к воде, стоя вертикально, а волны, огромные, разбивались у самого колена. Они удачно преодолели эти две трудности. Но потом наступила третья трудность. Медленно и незаметно — потому что здесь всё было незаметно: здесь всё смешивалось: небо, земля, вода. Но потом они смешались еще чуть-чуть. Так что даже трудно стало идти. Это наступил вечер. Они как раз были на середине третьей трудности — еще одной скальной осыпи; длиннее, чем предыдущие — когда он наступил полностью и окончательно. Они торчали на камнях — висели на них, растопырившись, как лягушки, в темноте, ничего не зная: кончится ли вообще эта скальная осыпь и даже куда ставить следующую ногу, — а ветер-то не спал, он поддавал им волной под зад. Было довольно-таки страшно. Юна даже не хорохорилась — а молча ловила ногой спадающий сапог: сейчас он соскользнет туда, со скользкого камня, и она полетит вслед за ним, в пучину. Нису было лучше — мокасины не спадали: зато они промокли полностью и окончательно, до последнего овечьего меха, который был у них внутри. Сколько-то они провисели среди этого бесконечного рёва.
Когда они выбрались на сушу, говорить было не надо. Молча они отступили вглубь суши. Рёв здесь был немного тише. Затем Юна открыла рот, чтобы произнести первую глупость после всех трудностей:
— Здрасьте-досвиданье, под столом собранье, на столе картошка, дайте мне немножко. — Это она попала ногой во что-то зашуршавшее вроде скатерти — или старого, слежавшегося снега. — О, уже были земные звуки, это уже было слышно!
Но это оказался не снег, а — все-таки скатерть?
По правде говоря, это был огромный кусок целлофана, весь рваный и грязный. Нис подцепила его с другой стороны. Не сговариваясь они полезли в гору — ту, которую только что обогнули, — таща за собой целлофан. Может быть, они и неправильно сделали — ветер здесь был сильнее. Выше они не полезли; и спускаться тоже не стали. Расстелили этот шуршащий кусок на первом же выступе и улеглись, его еще хватило, чтоб укрыться. Прижавшись друг к другу и к земле. Нис сбросила мокасины. Ветер носился по выступу, хлопая Ниса по щеке загибающимся куском целлофана, внизу грохотало черное море. Постепенно они заснули.

enatramp@mail.ru — Fri, 28 Mar 2008 22:10:49 GMT

4. НА ХРОМОЙ СОБАКЕ

Они проснулись в яме.
Под ними был деревянный щит из досок. Это был пол. Больше ничего. Еще два одеяла: одно снизу, одно сверху.
Всю ночь Юна усердно играла с Машей в такую игру «перетягивание каната». А именно одеяла. Ниса это не касалось: она спала посередине. С утра, забывшись полусном, Юна ощутила, что Маша куда-то исчез. Она это ощутила так, что одеяла стало хватать. Еще через час это ощутила и Нис. Сколько ни вертись, ни натягивай одеяло на и под себя, ни поджимай ноги в сапогах или без, — холод одолевал со всех сторон, просачивался сквозь пол. Короче, они проснулись.
Страшно было подумать о том, чтобы покинуть одеяло. Еще страшнее было под ним оставаться. Ну ничего себе! Бросив всё так, они вылезли из ямы — не очень глубокой — выкарабкались по замерзшей песчано-глинистой земле, хватаясь за грязные корни. Тут они остановились, дрожа и шмыгая носами поочередно. Носы были как ледяшки. Кругом были заросли кустов и деревьев, все лысые, без листьев. Солнце светит прямо в глаз, а толку? Никакой такой бани здесь не было и в помине, воздух хрустел, как накрахмаленная скатерть. Скатерть не скатерть, а сапоги и куртки не грели ни капли и точно хрустели, как сахар рафинад, с которым пьют чай... опять чай?! — Да, они бы сейчас не отказались от чашки горячего чая!
Стараясь не двигаться внутри своей одежды, Нис и Юна зашагали куда-то, шевеля растопыренными руками и ногами, как куклы. В сторону видневшегося за кустами какого-то строения. Это оказался сарайчик, сготовленный из шестов и досок, одно слово что строение — просвечивающий всеми дырками насквозь. Зато с крышей.
— Ды-ды-для к-к-к-коз, — Юна открыла рот — как будто Нис без нее решила бы, что это что-то другое. Наверное, хрустальная башня. Подозрительно вглядываясь, но не делая попытки ознакомиться с ним изнутри, рассудя, что там не теплей, чем снаружи, — Д-д-д-давай кричать, — далее сквозь зубы предложила она. — К-куда он нас з-з-завел, а сам с-д-д-дрыснул. — Это, конечно, было невежливое слово, но что поделать? если и впрямь Машиного следа было не вырубить топором. Без этого сарая — а еще без одеял, оставшихся в яме — можно было вообще подумать, что здесь не ступала нога человека. — Ай! — Юна споткнулась и чуть не села.
В шаге от Юны, сзади, обнаружилась рыжая собака. Как она подошла, никто не услышал.
— Тебя, что ли, звали? Иди отсюда! — Нет, Юна не боялась собак, — но нельзя же подходить так тихо, когда и без тебя неприятностей по горло. Собака тут была, конечно, не при чем. Если Юне надо было злиться, она могла бы позлиться на себя. Нис присела перед собакой на корточки.
— Чего ты хочешь? — спросила Нис. — Колбасы? У нас нет колбасы.
Это была та самая собака: с приподнятой передней ногой, которую она держала на весу. Нис узнала ее. Она сама была в сапогах. От этого она испытала к собаке братские чувства. Словно поняв это, собака отвернулась и сделала три шага, слегка, но не сильно прихрамывая на своих трех лапах. Нис встала с корточек.
— Она хочет, чтоб мы за ней пошли, — объяснила Нис. — Она нас отведет куда-нибудь.
— Да?.. — сказала Юна. — Куда-нибудь еще?.. — Она хотела теперь разозлиться на Ниса и на собаку, вместе взятых, но сообразила, что тогда придется стоять на месте. — Ладно, пошли, — великодушно одобрила она, — или — стой — побежали! будет теплее! — И с этими словами рванула с места, и они припустили все втроем — Юна и Нис, чуть не выпадая из сапог, которые вчера и так набили им на ногах уже все, что можно, — и рыжая собака с поджатой ногой, — обгоняя друг друга, из кустов — на дорогу, и по ней — опять вверх?
Но в этот раз совсем недалеко. «Бе-е-е, ме-е-е» — раздалось вблизи, а в следующий момент они выбежали на берег — нет! не моря. А небольшого озера. На берегу стояли врассыпную штук шесть коз и объедали лысые кусты. Изредка то одна, то другая останавливались в своем занятии и производили это короткое ме-е. В самом озере, чьи края были тронуты льдом, намерзшим за ночь — в самой его середине кто-то купался, вздымал волны, идущие до берега, и нырял, как большая рыба.
Они остановились, запыхавшись. Собака гавкнула два раза. Тот, на середине озера, вынырнул и оглянулся.
— Джессикаланж! — крикнул он. — О, удалая Джессикаланж!
И поплыл к ним. Проплыв две трети, он встал и пошел, размахивая руками, загребая ногами воду и ломая тонкий лед у берега. Он был совершенно голый. Околеть можно было от этого зрелища.
Нис из скромности отвернулась. Юна же и глазом не повела.
— Эй, мы знаем, кто вы! — выпалила она без предисловий. — Это мы у вас тут ночевали вчера. Вы овечий король. А я беспризорница Юна, а она... — по привычке Юна чуть не сказала «воробей» — но вовремя вспомнила: — ...капитан! Капитан Нис. — Получилось солидно. Хозяин... даже неизвестно, чего он был хозяин: дырявого сарая и коз, что ли? — тем временем уже прыгал на берегу, влезая в свои штаны, и тряс головой, вытряхивая воду из волос и бороды.
— Овечий?.. — удивился он. — А может быть... может, ты и права! — вскричал он воодушевленно. Подпрыгивая от бодрости и холода: — Когда я их вывожу пастись, я чувствую себя настоящим... козлом! — Он оглушительно захохотал: — Ха, ха, ха, ха!
И тут же перестал. — Ну что, девчонки, — доверительно сказал он, подходя к ним. — Что будем делать? Искупаться хотите?
Они переглянулись. — Нет, — первой сказала Нис. — Мы хотим чаю.
— Чаю? — удивился король. — ...а есть ли у нас чай? Джессикаланж! у тебя нет чаю?.. Может, завалялась где-нибудь хоть щепотка? А? Джессикаланж! Что молчишь? Отвечай! — грозно крикнул он. — Что? Запираться? А ну, непокорная Джессикаланж, иди собирай стадо! Сейчас мы пойдем и посмотрим, что у тебя там завалялось!.. — И сам первый, вперед собаки, гигантскими скачками помчался к козам.
Через секунду раздалось «бе-е-е-е» и «ме-е-е». Потревоженное стадо в шесть голов, и двенадцать рогов — бежало прямо на них, перепрыгивая через камни и издавая звуки протеста. Позади бежал король в сопровождении Джессикиланж, вооруженный прутом, которым он размахивал, восклицая «Гоп!». Едва они успели отскочить — как вся орава проскакала мимо и вниз. Они бросились следом. — А куда мы идем? — спросила Юна, догоняя короля. — Мы там уже были! Там ничего нет!
— Как ничего нет?.. — встревожился король на бегу. — Ты уверена? Ты хорошо смотрела?... А хотя... Гоп! гоп! — он бросился за козой, попытавшейся уклониться от общего направления в сторону еще каких-то съедобных кустов, — ...точно! — с торжеством возгласил он, возвращаясь. — Там, точно, ничего нет. Ну тогда... может быть... может быть, ты подоишь коз? Будет молоко!
Не успела Юна ничего ответить, как выяснилось, что что-то там все-таки есть. Под деревьями подымался дымок.

5. АБА, ФРУСЯ, ПИРА, КАМЕНЬ

Вот как! Перед дырявым сараем, где полчаса назад стояли Юна с Нисом, и где, они могли дать палец на отсечение, не было ничего, кроме утоптанной земли, — стояла печка буржуйка — с трубой, из которой исправно шел дым, открытой дверцей, за которой полыхало пламя, и такими кольцами, которые можно снимать поочередно, смотря какой силы огонь тебе нужен, чтобы поставить котелок. На земле, на вчетверо сложенном одеяле, развалясь сидел Маша и, причмокивая своими верблюжьими губами, курил огромную самокрутку.
Нис сразу же присела перед печкой и протянула к раскрытой дверце ладони, пока король — гоп, гоп! — обогнав коз, открывал дверцу сарая и запускал их внутрь. — Ничего себе, — сказал он, закончив эту операцию и приближаясь к ним. — Грозный Маша, где ты был? И где ты стащил печь!
— Да нигде я не был... — уклончиво сказал Маша. Вдруг его заинтересовала самокрутка. Поплевав зачем-то на ее конец и с удвоенной силой принявшись ее раскуривать, произнес что-то уж совсем невнятно, — отдаленно угадывалось «ничего я не тащил»*.
(* И точно: как это Маша мог что-нибудь притащить? Разве она сама пришла. На козьих ножках!)
— Где-то я уже видел эту печь... — Король присел у печки рядом с Нисом. — Чем-то она мне знакома... — пробормотал он. — По дороге... В огороде... Джессикаланж... Кровавая Джессикаланж... Вспоминай, где мы с тобой могли видеть эту печку.
— Вспомнил! — Он вскочил. — Это же печка второй Васильевны! Немедленно отнеси ее на место! — Он забегал между сараем и печкой. — Ты в своем уме? Ты что, хочешь, чтобы она явилась сюда вслед за нею?
Он остановился.
— В принципе... — задумчиво произнес он. Одной рукой он чесал голову, а другой бороду. — ...До лета она, конечно, в огороде не покажется... Что делать?.. Разве отдать ей что-нибудь взамен? Как вы думаете, девчонки? — обратился он к Нису с Юной. — Что отдать вздорной старухе вместо ее чудо-печки?
— Козу, — предложила Юна. Прямо скажем, могла и не утруждаться. Никакого другого ответа на вопрос в радиусе ближайших пятидесяти метров не наблюдалось. — Козу! — Король хлопнул себя по лбу. — Конечно, козу!
Он подскочил к сараю.
— Только какую? Которую из коз? Тамара, Майя! Аба, Фруся, Пира, Камень! — Он распахнул дверь: из сарая готовно откликнулись «бе-е-е», «ме-е-е». — Придется кого-то из вас отдать старухе! — закричал король. — Которая из вас пожертвует собой? Чтобы девчонки могли выпить чаю?
Захлопнув дверь, он повернулся к Юне.
— А может... — сказал он спокойным голосом. — Может быть, козы ей будет многовато? А? Как ты скажешь? Может, отнести ей бидончик молока?..
Твердыми шагами он прошагал к печке. — Чаю, — сказал он. — Вдруг он нахмурился. Ноздри его зашевелились. — ...Что ты куришь?
Он бросился к Маше — и, невзирая на вялые протесты того, вытряхнул у него из кармана целлофановый мешочек, завязанный узлом.
— Какой сорт?
— Цейлонский, — нехотя отвечал Маша. — «Три слона».
— Таинственный Маша! — воскликнул король.
В три прыжка он подскочил к сараю — и вернулся оттуда с бидоном. — Сходи набери воды, я пока нарублю дров.
— Не могу я. — Маша сморщился. — Живот что-то разболелся.
— Давайте я схожу, — сказала Нис.

6. САМА ПРИХОДИТ

Торжественная процессия в составе Ниса, Юны и овечьего короля и в сопровождении Джессикиланж спускалась с гор.
Торжественной она была потому, что все напились пустого чаю без сахара. Они спускались по той самой дороге, по которой поднимались ночью. Только как ночью было едва видно — так теперь слишком светло: СОЛНЦЕ! ослепительно сияло на беленые стены домов — и стены отвечали тем же, хоть зажмурься! А не сказать, чтоб потеплело — хотя после чая они частично отогрелись: но только за ночь; и теперь чувствовали себя как макароны на холодной сковородке. Кроме короля — чувство холода было ему видимо неведомо. Он шествовал впереди, в рубашке с закасанными рукавами — потряcая в воздухе своим трезубцем, когда встречные жители кричали ему:
— Эй, привет! — Нис нормально шла рядом с Джессикойланж; зато Юна же, чтобы согреться, прыгала позади всех, в своих огромных сапогах, и пела:
— Солнышко встало, и я встаю!
Солнышко вышло, и я выхожу.
И еще раз:
— Солнышко встало, и я встаю!
Солнышко вышло, и я выхожу. — А вы почему король? — поинтересовалась она, забегая наоборот вперед и пытаясь теперь шествовать задом.
— Я-то? — удивился король. — Почему это я король — Джессикаланж, ты не знаешь? Может быть... потому что у меня овцы? Тьфу, ты меня совсем запутала! Ну тогда... может быть, потому... что я есть не хочу? А? Как ты думаешь — может? Так быть?
— А мы хотим есть, — возразила Нис. Действительно, не считая чая, у них росинки во рту не было, наверное, с позапозавчерашнего утра.
— Мы сейчас возьмем лопаты, — заверил ее король, — и поднимемся обратно. Будем сажать черенки! И летом из них вырастут груши и сливы. У меня есть черенок такой сливы! — Он показал кулак. — Вот такой величины! Желтая, как помидор! — У Ниса потекли слюнки.
— Вы же Сантин папа! — объявила беспризорница Юна, продолжая скакать и не обращая на эти разговоры никакого внимания — она привыкла есть ртом, а не ушами. — Знаете, где она сейчас живет? У нас в лесу! — далеко!..
— Да ты что? — сказал король. — Ну и как она там? Нормально?
Юна показала большой палец.
— ...! Замуж скоро выйдет. Наверное.
— Замуж? — поразился король. — Сколько же ей лет?
— Сколько и мне, — сказала Юна. — Вы что, не знаете?
Король нахмурился. — Ты не поверишь — когда я там сижу — я забываю свое собственное имя! И человеческий язык! На что мне язык? Сворачивать его в трубочку? А потом... а потом приходит Маша, и я снова все вспоминаю! Ха, ха, ха! — Он оглушительно захохотал, но тут же перестал. — А она знает, кто ее папа? — озабоченно спросил он.
— Конечно, — Юна.
— Ну тогда все в порядке, — твердо сказал король. — Ты ей передай... передай... — он пошарил у себя по карманам. — Вот! Вот эту штуку. Она ей очень поможет. В замужестве! Ха, ха, ха!
— Что это? — подозрительно спросила Юна. Штука была, действительно, так себе. Похоже, это был просто-напросто обрывок какого-то шнурка.
— Шнурок, — сказал король. — А точнее, это кусочек шнурка от мокасин. Я бы ей отдал мокасины целиком, но я сомневаюсь, подойдут ли ей? Раз она, ты говоришь, такая большая...
Он толкнул калитку.
А это уже было то самое второе кольцо, на которое они вышли вчера ночью после лестницы — и с которого начиналась эта, вторая часть города, не похожая на первую. Они уже дошли досюда — вниз не вверх! Между прочим, непринужденно прошагав мимо магазина, даже не обратив на него особого внимания — и чего обращать? Если там все равно ничего нет, даже колбасы? — Нис, Юна, Джессикаланж — все гуськом прошли по маленькому захламленному дворику, и вошли в тесные сени — тоже заставленные топорами, лопатами, и прочим инвентарем, который впотьмах они не успели как следует разглядеть. Король толкнул следующую дверь — и они оказались в такой же маленькой комнатке.
Король уселся верхом на единственный стул.
— Джессикаланж! — закричал он. — Фу! Прочь! Иди прочь! На улицу! Ищи! Ищи кашу!
— Ффу... — сказал он после того, как за Джессикойланж закрылась дверь. — Ну что, девчонки... Чаю?
Точно, у него были провалы в памяти.
Нис с Юной таращились вокруг себя.
— Вы это всё сами делаете? ...А где вы берете кожу?
Король, нахмурившись, шарил по полу рукой.
— Да... сама приходит... — сказал он, разгибаясь и поворачиваясь к ним. В руке у него был огромный сапожный нож.

enatramp@mail.ru — Thu, 27 Mar 2008 22:06:50 GMT

Часть 3
БЕСПРИЗОРНИЦА ЮНА И МОРСКИЕ РЫБЫ

1. ПЕРЕВАЛ

Есть средства передвижения. Сейчас я их перечислю. Поезд, электричка, машина легковая, машина грузовая, мотоцикл. Корабль — о! корабль... Есть еще товарный поезд, и еще дрезина — кто-нибудь катался когда-нибудь на дрезине? я только в кино видела. Есть маленькие поезда, всего с двумя вагонами, я тоже их видела, но не в кино, а на самом деле, — они ездят по специальной маленькой железной дороге, называется узкоколейка, везут рабочих из Вытегры в другое место, где они работают. Самолет... а ну его, самолета. Есть еще удивительное средство передвижения. Троллейбус.

Троллейбус ехал по дороге полтора часа. На переднем сиденьи его сидели беспризорница Юна и Нис. Они таращились в окно.
За окном были пустые поля, чуть-чуть занесенные снегом, из которого торчали какие-то колышки, на которых висели какие-то увядшие черенки. Они сменялись другими полями, чуть-чуть занесенными снегом. Солнце светило сквозь стекла троллейбуса, и Юна с Нисом — они расстегнули свои куртки, скинули капюшоны и вылезли из сапог. Была зима — только странная зима: ни тебе снегопадов, ни метелей; ветер, правда, сильный. За окном проезжали деревья диковинной формы — это были тополя, — узкие и длинные, они торчали прямо вверх, как свечи. Совершенно голые. Таких тополей не бывает. Нис с Юной — как они забрались так далеко? — где такие тополя — и такая зима?.. А ты спроси у них — вдруг они тебе расскажут? «Мы ехали на машине». — Ха! это вряд ли! они руководствовались хитрым принципом, о котором они не сговаривались, у каждой и так был в голове, без всяких уговоров: не оглядывайся, чтобы не испугаться. — Вперед!
Билет в троллейбусе стоил два пятьдесят. Юну с Нисом взяли так. В троллейбусе не было пассажиров — вообще, эти троллейбусы не ездят зимой. Этот троллейбус ехал по каким-то своим делам (проверял провода). — А они ездят весной и летом. Они везут отдыхающих к морю. Юна и Нис ехали к морю. Они добрались.
Водитель этого троллейбуса чуть отвернул голову от руля, чтобы сообщить им:
— Перевал. — То есть они п о ч т и добрались. — А сколько еще от перевала? — полюбопытствовала Юна.
Ей уже наскучило смотреть за окно, — за которым не было никакого моря, — а было, напротив, может быть от слишком яркого солнца, так пусто и голо, что становилось как-то тревожно: ну вот, они добрались. Дальше что? Но, во-вторых, еще не добрались. В-третьих — чего бояться? Если уже добрались?
— Еще час, — сообщил водитель. — Теперь держись.
Дорога изменилась. Она неуклонно пошла под уклон. Троллейбус — если до этого он вел себя, как и обычно ведет себя троллейбус — то есть, попукивая и негромко взвывая электричеством, не так уж быстро ехал себе в гору — то теперь водитель отпустил газ, и отпустил тормоза, и троллейбус совершенно бесшумно покатился вниз. Набирая скорость. А водитель пел за рулем.

— Боевая Крыса был индейцем,
А Лучи На Повороте был его лучший друг.
Они собирались обтяпать одно дельце,
Но их в засаду заманили вдруг.
Лучи ушел, а Боевую Крысу поймали,
Посадили в клетку, приготовились пытать,
Но сперва все эти штуки ему показали,
А потом стали говорить, а ему — слушать и молчать.

Юна! Она изо всей силы толкнула Ниса в бок. Нис чуть не влетела в стекло (она сидела у окна) — но потом она взяла сумку, и хлопнула ею Юну по башке. Юна на это даже не обратила внимания:
— А дальше?... — затаив дыхание. — Дальше — знаете?
Троллейбус несся вниз — водитель знай себе успевал поворачивать руль.

«В сущности, ты, Крыса, ты нам не нужен.
Ну кто ты такой, чтоб из-за тебя еще тратить запал.
Вот тот, второй, он таких, как ты, стоит 12 дюжин.
Жаль, что он убежал, а ты попал.
Ну хочешь, мы тебя просто так возьмем и отпустим?..
Эй, принесите ключи, велите его расковать!..
Он — великое дерево, а ты — чахлый кустик.
Если тебя расстреляют, никто не станет горевать.
То ли дело — о нем! Одних девушек штук, наверное, двести!
Да, вот уж одно к одному, а другому — всего ничего...
Вы же как будто влюблялись все время вместе, —
Ну а выбирали, конечно, его.
И сейчас кому повезло? Тебе и нам — нет. Но можно было бы и поменяться...
Но ведь и тебе, наверняка, его жизнь дороже своей.
Ну вот что, ради такого случая не будем торговаться
И тебе добавим 30 новеньких золотых рублей.
30 рублей — и свобода! И пусть он побудет на твоем месте.
Справедливо? Хоть раз пусть почувствует — тебе каково!
И кто знает, может быть, со временем, ты понравишься его невесте...
Ведь нельзя же так: одному — всё, а другому всегда ничего.
Слушайся, Крыса! Укажешь парням его среди этого вшивого сброда —
У нас нет его фото. (По слухам, он высок и красив.
Конечно, если остальные такие, как ты, уроды, —
Обошлись бы и сами. Разве так, для проформы, тебя попросить.)
Соглашайся, Крыса! Вот деньги. А вот и ребята, —
Эй, ребята, вот этот того.
Приготовьте костер, томогавки, веревки и столб — и куда там
дальше? Крыса, смелей! Мы не будем его больно мучить — всего-ничего!

И Боевая Крыса ответил:
— Ну? Да? Не будете мучить? — так на кой это надо?
Я хотел стать вождем — и стал бы, — не перелети он мне путь!
Он великое дерево — и достоин великой награды —
Я проверю орудия сам, а иначе — куда вам! — его не согнуть.
И тридцать рублей — мне это мало — давайте пятьсот, я хочу купить кольт, смит и вессон,
Или хотя бы ружье — вот это сгодится — да не бойся ты, не убегу, —
Чтоб, когда я заявлюсь во всем параде к его невесте,
Вы же знаете баб — если пикнет, отправлю ее к жениху.
А теперь отвернитесь. Бледнолицему не видать слез индейца.
Много пройдено вместе — и меня он ни разу не предавал...
Ну все, ребята. Вам больше не на что надеяться.
Руки вверх. Шагом марш. Вы в засаде. Лучи, выводи отряд!
Вы б болтали еще побольше — Лучи На Повороте всегда за это время туда-обратно успевал.

— Вы сейчас соскочите с проводов! — закричала Юна, подпрыгивая на сиденьи. — А дальше?! Дальше что было?..
— Не соскочу! — сказал водитель. Он постепенно тормозил. Но и не было уже такого крутого спуска. Не было больше никаких полей. И не было — вот, послушайте! — не было больше никакой зимы. Все кругом было зеленое. Они как-то пропустили — из-за песни? — когда и как это случилось. Дорога шла вниз — зато были повороты: до перевала она была прямая; а тут — даже были улавливающие тупики — такие пустые участки за дорогой, на повороте, чтоб если машину занесет, она не врезалась сразу в дерево или камень — это Нис увидела; прошу заметить: Нис, а не Юна! — И дорога вилась и кружилась, стесненная буйной растительностью. Сосны — тоже не такие, к каким они привыкли, но, наоборот, в отличие от тополей, ниже и кривее — ну, это-то понятно; но и какие-то кусты, с жесткими, темно-зелеными, словно вырезанными из дерматина, листьями, и еще какие-то, совсем незнакомые деревья. Не было никакого ветра. Они убежали. Вот: они ехали вперед и вперед — и они убежали от догонявшей и уже догнавшей их зимы.
— Дальше там началась перестрелка. — Водитель тоже как-то изменился. Может, потому, что все вез их и помалкивал — а теперь, после перевала, после песни, он был как будто какой-то старый знакомый? — Эти по кустам: пиу, пиу! А эти оттуда — тд-д-д-д-д-д-д! Лучи На Повороте вышел и так — рраз! А Боевую Крысу убили.
— Убили?! — Юна вскочила. Но тут же принуждена была усесться обратно: троллейбус уже не несся так вниз — напротив, водитель то и дело давал по тормозам; но повороты! — да, это была штука посильней «супер-8»!
— Почти в самом начале. — Аккуратно укладывая троллейбус в неторопливый, но оттого не менее крутой вираж. Юна разжала руки, которыми она вцеплялась в подлокотник, и перевела дух. И тут же:
— А вы откуда знаете? Вы что, это видели?
— Я всё знаю, — сказал водитель.
— От… Откудова?
— От верблюдова, — сказал водитель.
— А вы тогда знаете и… — Юна осеклась.
В глазах закружились синенькие звездочки. Нет! — в животе у Юны наступило такое ощущение, как будто она сейчас будет падать. — …БЕЛОГО ВОРОНА!!! — выпалила она.
— Конечно, — отозвался он. — Ну конечно, я знаю. Кто не знает старину Белого Ворона? —
Отпустив руль, он позволил троллейбусу преодолеть следующий участок на инерции. — ...Я и есть тот Белый Ворон.

— ...Врешь!
На это он не ответил никак. Вполглаза глядя вперед, ногами поигрывая на педалях, как бы лениво — а на самом деле как раз вовремя — положил руку на руль — за секунду до того, как они бы влетели в очередной улавливающий тупик.
— Чем докажешь? — Юна не собиралась униматься.
— В гроб ты ляжешь, — возразил он. — Чем ты докажешь, что ты — это ты?
— Я? — Юна повернулась к Нису. — ...Вот, она!
— Ну, а я тебе так говорю. Я Белый Ворон. А откуда бы мне тогда это знать?
— А... Винато Инету!.. Ты знаешь Винато Инету?..
— Конечно, — подтвердил он. — Зато коньяк есть; и водка. Вот тут, за соснами. Через каждые пять метров какой-нибудь ресторан. Это сейчас, зимой. Летом все есть, даже пиво — залейся. Вы приезжайте летом — чего сейчас тут делать? Сейчас тут даже продуктов нету никаких в магазинах. Те, кто приезжают, скупают всю колбасу. Летом такая жара, что она вся засыхает — так они ее и бросают... Так ею и закусывают те, кто остался. Одной только сухой колбасой.
Юна — она как-то потеряла нить. Раскрыв рот, она оглянулась на Ниса. Которая ничем ей не помогла. Она перевела взгляд обратно на водителя — тот интересовался теперь, по всему видать, только дорогой. Юна сидела с открытым ртом. Потом она его медленно закрыла.
— Туда санаторий. А там — зоопарк... Да уже почти приехали.
И действительно: дорога была теперь прямой, как стрела. Справа тянулась стена, выложенная булыжниками в бетоне. А слева, в зелени, торчали какие-то дома. Троллейбус не торопясь катил вдоль них. Одной рукой. Руль — одной рукой. И повернулся к Юне:
— Тут каждый второй Белый Ворон. Смотри!
В небе реяли белые птицы.
— Это чайки!
— А я о чем. — Троллейбус свернул и устремился вниз, потом сделал еще полповорота.
— Прибыли.
Юна посмотрела на Ниса. Нис посмотрела на Юну. Потом они, одновременно, посмотрели на водителя.
Водитель, нагнувшись, копался где-то под сиденьем. Потом он разогнулся и нажал кнопку. Двери троллейбуса со звуком выпущенного воздуха распахнулись. Стало тихо. Троллейбус стоял. Водитель повернулся:
— Вам, к морю, — вниз.
Нечего делать: они стали вылезать. Разгибая колени после двухсполовинойчасового сиденья — ничего такого; столько ли они ехали за этот месяц или два! Водитель выскочил следом; нажал какую-то кнопку над дверью снаружи, после чего двери троллейбуса закрылись, а он вприпрыжку побежал к троллейбусной станции.
Они остались стоять на этом троллейбусном кольце.

2. ВНИЗ

Как будто в бане. Или в парнике — ну, вроде теплицы; только где у этой теплицы крыша?.. Воздух не то чтоб слишком теплый, но очень сырой, — я говорю: в бане; глаз так и норовил поискать что-нибудь вроде зарешеченной дырки для стока воды; но зеленые деревья, как в разгаре лета! Только, как будто для смеха, на них накидали там-сям снега. Он лежал и тихо сам себе таял — как снег в мае. Тут же зеленые кусты, которые всю дорогу росли вдоль дороги, — можно было их пощупать руками, — сосен не было, зато какие-то туи, может быть, кипарисы, и некоторые деревья без листьев, которые все равно все вместе не создавали ощущенья зимы. И, как будто этого всего еще недостаточно — Нис с Юной увидели пальмы — всего пару штук, торчащие прямо из земли; тут, забыв все на свете, они пошли к ним: трогать волосатый ствол:
— Настоящие, что ли?.. — сказала Юна.
За пальмами и туями троллейбусная остановка — оттуда отходили троллейбусы, только не такие, экскурсионные, как тот, в котором они доехали, а обшарпанные, городские, даже более обшарпанные (от сырости?) чем в Юнином и Ниса городе, — это была вторая остановка после кольца, на котором у них тоже была конечная. Только в другую сторону. Экскурсионные отходили вверх, на дорогу, — а эти устремлялись вниз по узким мощеным улочкам, мимо в зимней зелени скрывающихся многоэтажных, только не очень высоких строений, за углом. Не успев оглянуться, они уже катились вниз вместе с таким троллейбусом; внутри такого троллейбуса; всё в этом городе, в парниковом воздухе, катилось, устремлялось вниз. Ниже и ниже. Потом что-то мелькнуло на просвет улиц. Потом они вышли на остановке.
— Куда? — Это было второе слово беспризорницы Юны. Нис, без слов, молча указала. Они пошли, а потом побежали.

— О!!! — Сказала Нис.

Юна? — она уже вышла на финишную прямую, бултыхаясь в огромных сапогах, размахивая руками, как пропеллер, и кричала и пела:
— Вот оно,
вот оно,
вот оно какое!..

Внизу впереди до самого конца перед ними лежало море.

3. НА ГОРШКЕ СИДЕЛ КОРОЛЬ

Тучи — не тучи, а серые сплошные облака, — свалились с горы, в которую, сначала многоэтажными зданиями и изгибами улиц в деревьях и пальмах, а потом все более и более сменяясь соснами и уменьшаясь домами до полного исчезновения, всползал город, — застелили небо, которое уже и так по косой пересекло солнце, готовясь скатиться. Мокрый и холодный ветер — которого не было выше — тут, на набережной, налетал и бил порывами. Отворачивая от него лицо, щурясь от брызг, на гальке пустого пляжа, замусоренной палками до парапета, бурыми остатками водорослей, а также кое-где и изредка пустыми бутылками, перед потемневшим морем стояли две фигурки в куртках и больших кирзовых сапогах, — на которые, яростно и бестолково, набегали гребни особо крутых волн, но ослабевших на излете. Расшибаясь в пух и прах о них — или раньше. Не сходя ни на шаг. Упорно. Может полчаса или уже час.
В сумраке, все равно не таком густом, и не таком холодном, кто-то прошагал мимо, шурша галькой. Они не обернулись.
Человек однако не стал всходить по лестнице за парапет, а остановился поодаль. Рядом с торчащей поперек пляжа обыкновенной садовой скамейкой. Он взлез на нее — но не так, как обычно. А вот как: задом сел на спинку скамейки, а ногами — на сиденье. Там, неразличимый в сумраке лицом, но различим огоньком; а также запахом дыма, примешивающимся в соленый вкус носящегося без особой цели бриза, — он оставался.

Они наконец замерзли.
— Пошли? — Это был голос Юны — охрипший от долгого молчания — и может ветра или соли, которую она вдыхала через нос.
Нис не промолвила ни слова — но, шевельнувшись, отступила с линии водораздела. Последняя волна разбежалась по гальке — а сапог уже не достала.
Они отошли на десяток шуршащих шагов — и тут остановились. Темнело теперь уже явственно; и в море далеко зажигались огни пароходов или может быть каких-то станций. Непонятно было, куда идти. Юна с Нисом достигли своей цели. Цели у них больше не было.
Или Белый Ворон? Но если Белый Ворон — чайка! — и что теперь с ним делать? Дуть ему в клюв? Для этого они ехали на всех машинах, и работали на корабле, и сидели за решеткой у полицейских, и ночевали в стогу? Нет, такого даже беспризорница Юна, при всей ее изобретательной фантазии, утверждать бы не решилась. Значит, целью все-таки было это — то, что есть — вот этот край земли, за которым уже больше никакой земли, потому что море. Дальше ехать некуда. Можно было теперь лечь здесь спать.

— Пошли на скамейку, — предложила беспризорница Юна, в характере которой все-таки не было какого-то особенного терпения, чтобы торчать на каждом месте час или больше. Загребая гальку сапогами, они двинулись к этой самой скамейке, на спинке которой уже сидел человек. Беспризорница Юна нашла такой способ сидения разумным. Взобралась сама на скамейку с ногами; рядом с ней точно так же села Нис.
— А вчера снег шел, — заговорил человек с того края скамейки. — В городе еще лежит. Видели?
— Видели, — отозвалась Юна. Ей не очень сейчас хотелось прилагать свою изобретательную фантазию для ответа.
— Это плохо, — сказал человек. — Но можно найти где-нибудь еще одеяло.
— Почему еще? — спросила Нис. Почему-то ей не казалось, как обычно, что отвечать кому угодно должна обязательно Юна — может, это шум волн так действовал? Что и слова казались волнами; все равно, чьи?
— А я знаю, куда вас отвести, — ответил человек. — Надо только одеяло.
Разговор на этом завершился. Все трое сидели на скамейке в темноте и смотрели на черное море. Шшшшух — налетали на берег волны. Потом человек на своем краю зашевелился и привстал, вытаскивая что-то из заднего кармана. — У вас спичек не найдется?
— Только зажигалка, — сказала Нис. Протягивая ее через Юну. — О, — сказала Юна, несколько оживившись. — И дайте нам тоже сигарету.
— У меня больше нет. Можешь затянуться, — великодушно предложил он Юне — сигарету не сигарету, а какую-то из газеты скрученную козью ногу. Юна затянулась — и сейчас же поперхнулась и закашлялась. — Фу! Что за гадость! Ты что — листья куришь?!
— Я всё курю, — отозвался не без гордости человек. — Водоросли; еще — листья, табак... Даже веревки. Ну что, пошли? Надо еще одеяло найти — а на море лучше завтра сходим.
Они не стали возражать — и довольно-таки бодро соскочили втроем со скамейки. Человек с истинным удовольствием затягивался своим фунфырем, выпуская струи и клубы дыма. На набережной, где фонари горели — сутки через трое — обнаружилось, что у него довольно-таки верблюжья физиономия, самой выразительной части которой — губам — эти струи и клубы придавали живописное завершение. Звали его Маша. — На троллейбусе поедем? — осведомилась Юна. Здесь, на набережной, где не было этого однотонно-убаюкивающего гула, она немного вернулась в свое обычное независимо-деятельное состояние.
— Зачем... на троллейбусе... — отозвался Маша. — Одеяло еще надо...
— А далеко? — спросила Нис, поспешающая сзади.
— Не очень... туда. — Маша кивнул куда-то на самую верхушку горы. А они и так уже шли вверх. Маша оказался быстрым на ноги — то и дело сворачивал и проскальзывал в такие уголки, где, на первый взгляд, вовсе не могло быть прохода. Так, например, они проскочили в кустах под самой стеной ярко освещенного оперного театра — сразу за которым открывалась темная стройка — по которой они тоже пробежались, путаясь в сапогах и спотыкаясь на битых кирпичах — Маша при этом успел нагнуться и, подхватив пару, сунуть себе в необычайно объемные карманы болтающейся на нем штормовой куртки, — и потом, в том же темпе, шныряя то вправо, то влево, и ни разу не запутавшись — в заборах домов, нарядных и одноэтажных. И при этом — все время вверх. На узенькой улочке, поросшей кустами, Маша на ходу оборвал целую ветку и пригоршней сунул листья в рот — «хотите?» — предложил им; от чего Юна, помня предыдущий опыт, наотрез отказалась. — И тут же, пустив их вперед, куда-то исчез. Не успели они дойти до конца этой улицы, освещенной фонарями, как Маша их обогнал. Под мышкой у него был огромный сверток.
— Что это?!!
— Ну, что... одеяло...
— Где ты взял?!
— Нашел. Давайте быстрее... — А они и так уже почти бежали, шлепая сапогами, как целый наряд полиции! В тот момент, когда сапоги превратились в гири, а Юне с Нисом казалось, что больше они не сделают и шагу — вдруг, с какой-то неожиданной стороны, они выскочили на то самое троллейбусное кольцо, с которого сегодня город для них начался.
— Всё? Пришли??
— Почти, — откликнулся Маша загадочно. — Еще лестница. А потом... еще немножко.
И действительно: лестница. Сжалившись над ними, Маша позволил пройти ее очень неторопливым шагом. Нис все равно остановилась на середине этой бесконечной бетонной лестницы — некоторые ступени в ней были выломаны — остановилась и оглянулась. И что же она увидела. Ой-ей-ей! Река огней — стекала с горы вниз, и там обрывалась безграничной темнотой. У Ниса закружилась голова от этой безграничности — и, может быть, она упала и покатилась бы с этой лестницы до самого конца — если бы не вездесущий Маша, который, оказавшись рядом, подхватил ее под локоть:
— Идем, идем... Потом посмотришь, завтра. — Ну ладно; а если не оглядываться, то голова не закружится. К тому же, когда сердце бьется так, что, кажется, сейчас выскочит через горло, легко забыть про обрыв за спиной. Лестница кончилась. Еще два десятка шагов — и они оказались на таком же асфальтном кругу, как тот, троллейбусный. Только теперь за заборами вокруг кольца темнели совсем деревенские дома. Одноэтажный магазин, наглухо закрытый. В несколько глоток, сблизи и далее, по цепной перекличке, залаяли собаки.
— Всё?!..
— Еще... чуть-чуть.
И вот они шли вверх. Мимо дома в два этажа — второй нависал над дорогой, на метр выступая над первым. Под редкими здесь фонарями — от фонаря до фонаря — слыша только свое тяжелое дыхание. Нюхая: необычайной чистоты ледяной воздух. Видя: хрустящие лужицы под ногами. Беленые стены одноэтажных домов в фонарях — в салатовый, розоватый, желтый цвета. Позади осталось и это.
Они взбирались по узкой земляной тропе, с которой соскальзывала нога; справа и слева едва угадывалось — что? — какие-то огороды, обнесенные железными сетками.
И, уже не чая конца, на четвереньках, окончательно потеряв Машу во тьме, вдруг ощутить ровную поверхность под сапогом.
Оглушительный лай.
В сменившей его тишине в Ниса ткнулся собачий нос — Нис чуть не заорала! — но разглядела виляющий собачий хвост. Это ее слегка успокоило. И переднюю поджатую лапу: собака хромала. Нис разжалобилась.
Из темных кустов, вместо одного их провожатого, появились две фигуры.
— Вот... девчонки... — пробормотал знакомый Машин голос. — А я одеяло принес...
Вышедший с ним был невысок — не выше Юны — ну, может на полголовы выше. В руках у него были трехзубые вилы — зубьями вверх, черенком которых он грозно постукивал оземь — сам слегка подпрыгивая при этом.
— Ме-е-е-е-е-е-е... — Раздалось из тьмы. В этот самый миг в голове беспризорницы Юны все спуталось — или, наоборот, прояснилось.
— Овцы, — сказала Юна. — А где хрустальная башня?
— Козы, — сказал человек, потрясая трезубцем. — Башня в процессе. Ну ничего себе, одеяло!.. Я сам хотел в ней спать...

enatramp@mail.ru — Thu, 27 Mar 2008 20:21:56 GMT

13. О ТОМ, ПОЧЕМУ НАДО ЗАШИВАТЬ КАРМАНЫ

Зазвонил телефон. Полицейский за столом поднял трубку и послушал. Потом он положил трубку и сказал Нису с Юной:
— Проходите.
Они посмотрели друг на друга. Разве они уже не были один раз за перегородкой?!.. Они встали и сделали три шага. Юна решительно толкнула дверь.

Комната. Она была побольше. Чем та, в которой они только что были. И стол. Был побольше. Все остальное было точно такое же. А за столом...
Сидел генерал. У него была борода. Это первое, что бросалось в глаза. Ни у кого из полицейских не было бороды. Все остальное — потом. Ну, он был здоровый. И не столько здоровый, сколько толстый. И не столько толстый, сколько шея у него была толстая. И борода. Остальное оставалось за столом.
Юна смотрела на генерала. Нис смотрела на генерала. Генерал сидел боком на стуле и смотрел в окно. Неизвестно, что он там видел. С того места, где Юна и Нис стояли, в окне было только небо. Прошла минута.
Генерал повернул голову.
— Можете сесть. — Голос у него был обычный. То есть, он был тоже толстый. Сразу было видно, из какой толстой шеи он идет.
Они двинулись к стульям тем же порядком, как до этого к двери. И сели. Беспризорница Юна и Нис.
— Где вы это взяли? — спросил генерал.
Он поднял руку. Ничего себе рука. Не хуже, чем шея. Он держал между толстым большим и указательным пальцем с короткими ногтями на просвет что-то, больше всего похожее на монету.
— Ничего себе!!!
...
— С чего вы взяли? — сказала Юна. — Я это вообще первый раз в жизни вижу!
Она повернулась к Нису: — Ты это видела когда-нибудь?
— Нет, — сказала Нис.
Юна опять повернулась к генералу:
— А вы где это взяли?
— Я буду спрашивать, — сказал генерал.
Он опустил руку и положил эту штуку на стол перед собой. — Значит, это не ваше, — сказал он. Помолчал: — Значит, я это забираю. Себе.
— Пожалуйста, — сказала Юна. — Нам откуда знать? Где вы это взяли. Мы это вообще никогда в жизни не видели!
Генерал некоторое время смотрел на нее, выпучив глаза и пожевывая свою бороду. Юна взгляда не отвела.
— Значит, — нарушил он тишину толстым голосом, — ты не знаешь, что это такое?
— Нет!
Генерал опустил глаза. Борода его при этом встала торчком. Но заговорил он опять спокойно. Задумчиво. — Между тем, — (разглядывая эту блямбу), — это большая драгоценность. Вся она состоит из чистого посеребренного золота. Тонкая работа. Она должна лежать в музее. Если ты ее оттуда украла, то... — вдруг он сверкнул глазами на беспризорницу Юну, грозно наставив на нее бороду. — Я тебе скажу по знакомству, сколько лет тебе придется сидеть в турме!
— Вот это ты врешь! — Юна вскочила.
— Простая двадцатипятикопеечная монета! Берешь, кладешь ее на рельсы! Раз — проехал трамвай! берешь наждачку, и гвоздь, и рисуешь там Бе... — Она остановилась. По Юне трудно было предположить, что она могла краснеть — но в эту самую минуту уши ее пылали, как вечный огонь! Генерал, можно сказать, провел ее на жеваной мякине.
Генерал, не отводя глаз и бороды от Юны, снял трубку с телефона. — Зайди, — велел он и положил ее на место. Через секунду вошел тот полицейский, что сидел в соседней комнате.
— Уведи ее, — рявкнул генерал. — Ее мама не научила ее вести себя прилично! — В другой раз Юна бы ответила ему пару слов насчет мамы. Но теперь она была совершенно уничтожена. Угрюмо она прошлепала в сапогах к двери. — Нет!!! — генерал сверкнул глазами теперь на Ниса. — Ты — оставайся! С тобой я еще поговорю!
— Садись! — приказал он, когда за Юной закрылась дверь. Но Нис продолжала стоять. Она встала, когда Юна начала выходить. И сейчас она не двигалась с места. — Ну??! — Генерал повысил голос. — Ты что, тоже не понимаешь? Когда с тобой говорят на человеческом языке?
— Вы... — Сказала Нис дрожащим голосом. — Вы нас посадили... в клетку! И говорите теперь на своем человеческом языке. Говорите на нем сами с собой. Мы лучше разговаривать будем с морскими рыбами. И все равно мы найдем Бе... — Голос Ниса прервался. Она чувствовала, что сейчас расплачется.
— Заканчивай, — сказал генерал. Борода его шевельнулась.
— Белого Ворона! — сказала Нис.
Генерал опустил глаза. Потом он их поднял и посмотрел на Ниса.
— Уходи, — сказал он.
Нис не поверила своим ушам. Но генерал продолжал мрачно смотреть на нее. Она повернулась и шагнула к выходу. В сапогах.
— Нет. — Нис остановилась оглянулась. Он взял со стола и протягивал ей:
— Забери это. Мне не нужно.
— Это не мое, — сказала Нис.
Теперь Нис не поверила своим глазам. Рука генерала опустилась. И борода его, грозно встопорщенная, опустилась. Но когда он снова заговорил, голос у него опять был спокойный. Такой, как в начале:
— Значит, останется у меня. Счастливого пути.
Нис вышла из комнаты. Там сидел полицейский за столом и трудолюбиво что-то строчил в своих бумажках. Она сама открыла себе дверь и пошла по коридору, потом спустилась по лестнице на первый этаж, вошла в дежурное помещение, повернула налево к клетке. В клетке торчал ключ, и Нис повернула его, а потом просунула руку через решетку и заперла ее за собой.
Беспризорница Юна сидела на скамейке. Она вскочила и набросилась на Ниса:
— Знаешь, это что?!.. — она оглянулась. Полицейский был всего один, и стоял за перегородкой, далеко. Понизив голос, Юна зашипела в ухо Нису: — Это та штука, которую я потеряла!!! То есть, я думала, что я потеряла — у меня в штанах, в кармане, дырка! Она выпала оттуда и попала ко мне в башмак! А они унесли наши башмаки...
— Где ты это взяла? — спросила Нис.
— Ну, я там... в одном месте. Секрет фирмы. Как бы это теперь обратно заполучить..?
— Он мне хотел отдать, — сказал Нис. — Я не взяла.
— Ты что?!! — Юна отпрянула и уставилась на Ниса. — А, вообще-то... Нет, ты молодец! Правильно, что не взяла! Все равно мы это уже как будто бы потеряли. Мы и так всё найдем. Что он тебе сказал?..
— Ничего, — сказала Нис.

14. ДАЛЬШЕ

Дальше им принесли обед. И куртки. На что беспризорница Юна отозвалась:
— Ага! Знаю. Кормить начинают, и все такое, — совсем забыв, что только что утром хотела начать этого добиваться. — Ты что, не понимаешь? это значит, они уже про нас все придумали! — Но съела всё. Это была опять перловка. Притом холодная. К ней прилагался маленький кусочек сыра. После чего (после того, как тарелки унесли) Юна погрузилась в необычайно хитроумные размышления, призванные опрокинуть одним махом все их затеи. Из которых ее вывел тот факт, что она осознала, что всё это время, уже полтора часа или десять минут или около того — она смотрит на дверь, в которой с той стороны торчит ключ. Она встала, сделала три шага и попробовала просунуть руку сквозь клетку и повернуть ключ. Это ей удалось.
Клетка была открыта.
— Бежим!..
— Не могу. Я потеряю сапоги.
— Ботинки... — Юна оглянулась. Ботинки им не принесли. — Сумка! — Сумка была при них. Беспризорница Юна молниеносно приняла решение: — Ладно, тогда пошли.
Они вышли из клетки, шлепая сапогами. Ни одного полицейского не было ни за, ни перед перегородкой. Снаружи им встретился полицейский Олег, который шаркался, неизвестно что делая в коридоре.
— Вы куда? — обрадовался он.
— Куда не ходят поезда, — отозвалась Юна. Она шла прямиком к двери.
— В туалет, что ли? Так он наверху! Хочешь — провожу!
Нис остановилась. Посмотрела наверх.
— ...Мы там сходим.
— Где?
— Там... дальше. — Полицейский Олег, открыв рот, застыл в глубоком раздумьи. Нис догнала Юну. Они вышли из участка на улицу. Погода была так себе. Небо хмурилось, готовясь закидать то ли дождем, то ли опять снегом — короче, чем-нибудь еще. Ни одной полицейской машины не было возле участка. Но дальше им встретилась полицейская машина. Эта белая полицейская машина — не та, в которой их привезли, — с синей надписью на боку: ПОЛИЦИЯ! — стояла там, где они сворачивали с большой дороги, когда ехали в участок. Из нее как раз начинали вылазить полицейские, которые решили остановиться и поесть в закусочной с петухами на крыше. Все закусочные, выстроенные вдоль по трассе, — вот они точно одинаковые. — Один из полицейских что-то сказал, и они все повернулись и стали смотреть на Юну с Нисом. Наверное, они увидели свои сапоги.
Юна помахала им рукой:
— Будка закрыта,
ключ у меня,
кто обзывается —
сам на себя! — прокричала она во все горло. А это оттого, что она ощутила под ногами (под сапогами) опять большую дорогу. О! дорога, дорога — как по тебе соскучились Юна с Нисом (а казалось бы, о чем тут скучать?) — Они удалялись все дальше и дальше от этого поворота — причем Юна то и дело оглядывалась: она опасалась, что полицейские погонятся за ними на машине, чтобы отнять свои сапоги.
Полицейские, выйдя из закусочной и встав в кружок, ели пиццу.

enatramp@mail.ru — Thu, 27 Mar 2008 16:08:36 GMT

9. В КЛЕТКЕ

— Здравствуйте!
Все полицейские, которые были в отделении — штуки три перед перегородкой, и тот, что сидел за перегородкой за столом и что-то писал — повернулись и стали смотреть. И было на что! — в отделение вошли все остальные полицейские, которые были в машине — еще штуки три; а между ними посередине беспризорница Юна — в мокрой куртке — и Нис — в мокрой куртке; которых, когда они уже вошли, полицейские пропустили вперед — причем Юна чрезвычайно независимо — руки в брюки — прошествовала туда, куда ее пропускали: на середину комнаты — с таким видом, будто ожидала аплодисментов.
На самом деле им было не так плохо. С того момента, как их забрали в полицейскую машину — не успевших отойти и ста метров от стога, в котором они ночевали, — ну, как всегда бывает, когда долгое приключение вдруг прерываетcя намного превосходящей тебя силой — и от тебя уже ничего не зависит. Можно расслабиться. Они попали в тепло. Всю дорогу, которую они ехали, полицейские проехали с шутками и прибаутками. Юна тоже язык за зубами не держала. И вот теперь они входили в отделение.
Двое полицейских встали там же, где уже и так стояли трое полицейских, а третий полицейский сказал полицейскому, который сидел за перегородкой:
— Видал? — Указывая на Юну с Нисом.
— Не слепой, — возразил тот, за перегородкой. — Где вы их взяли?
— На трассе поймали!
— Не надо врать, — заявила Юна. Все полицейские, сколько их было — два да три — пять, да еще двое — семеро! — они все уставились на нее вторично. — Это мы вас поймали, — сообщила Юна. Она шмыгнула носом. Сиплым голосом: — Вон она поймала. — Кивнув на Ниса. — Что, нельзя, что ли? — Юна перешла в наступление. — Мы просто ехали. Мы ничего не делали. А чем докажете? — Да, беспризорница Юна имела немалый опыт обращения с полицией!
— Где это ты простудилась? — поинтересовался полицейский за перегородкой — он даже высунулся из-за перегородки, с любопытством разглядывая Юну. — Вон, и ботинки. Не по сезону.
— В сто... — Юна осеклась. — Нормальные ботинки, — сказала она мрачно. — Где написано? Что нельзя в таких ботинках?
— А подружка твоя чего молчит? — спросил другой полицейский — из тех, что стояли в отделении. — Эй, скажи что-нибудь!
— Она ни-ис! — Юна повернулась к нему. — Она вас не знает! И с незнакомыми не разговаривает. Нис, давай, скажи ему что-нибудь. И мы пойдем.
— Я... — Нис глотнула воздух. Внезапно она собралась и сказала твердым, хоть и тонким голосом: — Отпустите нас, пожалуйста! Мы больше так не будем. И мы ничего не делали. Ловите себе воров каких-нибудь, или мышей, если хотите. А мы просто себе ехали. И мы поедем дальше. — Нис никогда в жизни не попадала в полицейский участок. Но этого никак нельзя было сказать по ее речи! Казалось, она провела в прениях с полицией не меньше времени, чем беспризорница Юна. Юна с гордостью оглядела полицейских:
— Вот! Понятно? Ну, в общем, мы пошли. До свиданья.
— В общем, — сказал тот полицейский, который входил последним, тому полицейскому, который сидел за перегородкой, — оформи их там, как полагается. А мы пошли. — Пошли! — Все трое полицейских, которые привезли Юну с Нисом, двинулись к выходу из участка.
Цоп! — один из полицейских, который был в участке раньше, словил за куртку Юну, устремившуюся было, ухватив за руку Ниса, тоже к двери.
— Пустите! Нам надо..!..
— Мг, — согласился полицейский. — Вот сюда. — Без особых усилий он слегка повернул Юну. А всё это место, где стояли полицейские, и перегородка, и стол за перегородкой, за которой полицейский сидел — всё было справа от двери, если входить в участок. А если повернуть голову от двери прямо налево — то там была еще дверь. Которая была в решетке от пола до потолка. И в этой двери ключ. Вот в эту дверь и подтолкнул полицейский беспризорницу Юну. Следом, другою рукой, была отправлена Нис. Дверь закрылась за ними, и ключ повернулся.
Они были в клетке.

10. ПРИМЕРНО ВЕРНО

Юна еще по инерции ткнулась в дверь обратно — всё! Дверь была заперта — а ключ?.. Если бы полицейский оставил нечаянно ключ с той стороны — то, если у тебя не слишком большая рука, можно с легкостью просунуть ее в широкую дырку решетки, и... но полицейский, спрятав ключ в карман, вышел за дверь. Остались те двое — и третий, за перегородкой. Потом двое тоже вышли; а третий с кем-то разговаривал по телефону. Про них?..
Нис стояла и осматривалась. Смотреть тут было нечего — метр двадцать в ширину, три в длину, плюс скамейка. На скамейку можно было сесть. Так она и поступила. Поискала гвоздик, чтоб повесить куртку, не нашла, сняла ее и тоже положила на скамейку.
Тем временем открылась дверь и в нее заглянула еще одна голова. Она повернулась направо, потом налево. Увидев стоящую перед решеткой Юну, голова открыла рот. И застыла. Ни туда, ни сюда.
— Эй, — сказала Юна, — сколько времени?
— Семь минут восьмого, — ответила голова без запинки.
— Врешь, — догадалась Юна. — Сейчас девять! Ну в крайнем случае одиннадцать.
— Гы-ы! — обрадовалась голова.
Дверь открылась шире, и за головой появился весь полицейский. Он был только что с улицы. Он встал перед решеткой и принялся бесцеремонно таращиться на Юну и Ниса. Он был как две капли воды похож на матроса Ёхана.
— Ух ты, тебя случайно не Ёхан зовут?
— Хо-о! — опять обрадовался полицейский.
— А может у тебя брат есть? — продолжала допрашивать Юна.
— Есть, — согласился полицейский.
— А где он работает?
— Здесь.
— Нет, это не то. Ладно; как тебя зовут?
— Угадай, — сказал полицейский.
Юна подумала и предложила: — Олег.
— Примерно верно!
— А ты нас выпустишь на две минуты?
— Зачем?
Юна оглянулась на Ниса. — Мы хотим умыться, — сказала она. — Мы еще с утра не умылись.
— Нет, не выпущу, — сказал полицейский.
— Почему?
— У меня ключа нет.
Тут раздался голос из того края комнаты. Это был полицейский за перегородкой. Он уже кончил разговаривать по телефону. — Приведи мне одну из них!
— Которую? — откликнулся их полицейский.
— Любую.
— Сейчас! — Полицейский вынул из кармана ключ и отпер дверь. — Выходи!
Юна вышла. Полицейский Олег довел ее до перегородки, а сам остановился с той стороны, открыв рот, как будто приготовился снова сказать: «Гы-ы!» Юна уселась на стул без приглашения и, ткнув пальцем в его сторону, заявила:
— Пусть вот он уйдет. Я ничего рассказывать не буду!
— Иди посторожи пока ту, — сказал полицейский за столом полицейскому Олегу.
Тот с явной неохотой, но подчинился. Они остались вдвоем. Пять минут они смотрели друг на друга. Потом наконец полицейский за столом сказал: — Ну?
— Чего ну? — спросила Юна.
— Рассказывай.
— Чего рассказывать?
— Кто вы такие, куда едете. Фамилия, имя, место жительства.
Юна шмыгнула носом. И предложила:
— Лучше вы что-нибудь расскажите.
— Че-го? — полицейский отложил ручку, которой он уже приготовился записывать.
— Про рыбалку. Я же слышала, вы говорили по телефону. Вашему другу, который в другом городе. Форель. Вы ее словили. Она жирная. Потому что в декабре. Она, эту... ну, икру мечет.
— Так. — Полицейский привстал и выглянул за перегородку. — Эй! Уведи эту, приведи другую!
Вернулся полицейский Олег. Он вел Ниса. Юна едва заметно нахмурилась — Нис поняла ее и опустила глаза — все равно что кивнула. — Пойдем! — сказал полицейский Олег, улыбаясь до ушей. — Поговорим. А то она не хочет разговаривать.
— Лысый козел пусть с тобой разговаривает, — сказала Юна.
— Садись, — сказал полицейский за столом Нису.
Нис села и аккуратно оправила торчащее из-под двух свитеров платье. — Молодец, — сказал полицейский. — Ты не как твоя подруга. Она слишком разговорчивая. А ты рассказывай, что тебя спрашивают. А будешь как она, так я вас отправлю обеих.
— Куда? — спросила Нис.
— На художника учиться, — сказал полицейский.
— Я не умею, — сказала Нис. — Рисовать.
— Там тебя научат. Ну, будешь рассказывать или нет?
— Что? — спросила Нис.
— Всё. — Полицейский взял ручку и пододвинул к себе бумажку. — Честно и откровенно. Куда ехали. Зачем. И, главное, откуда. Адрес. Улица, дом, квартира, этаж. И чем родители занимаются. И ее — вот ее тоже.
— Мы... — Нис умолкла. Вдруг она решилась. — Мы ехали на корабле. Там матросы, там... капитан. Капитан Нис. Это я. А мы... мы делали еду. Яичницу, сухофукты, сгущенку, и... бефстроганов. И пели. Сидит солдат на коечке и про далеких подруг. И рыбу из кислых щей. Ловили. — Нис умолкла. — Мы еще стояли в шлюзе, — подумав, добавила она.
Полицейский уже давно не записывал, а просто молча смотрел на Ниса. Наконец он пододвинул ей бумажку:
— Распишись. — Сказал он каким-то тусклым голосом.
Нис посмотрела. Кончалось на сгущенке. Она нахмурила лоб и приписала — «бифстроганоф». («Ноф» или «наф»?) — И подписалась аккуратным почерком:
ПРИМЕРНО ВЕРНО
Пришел полицейский Олег. Обиженный. Беспризорница Юна с ним больше не разговаривала, а на все его вопросы выставляла в сторону решетки фигу. Две фиги. Он препроводил Ниса в клетку и запер за ней дверь. Нис села на скамейку, где уже сидела Юна.
— Ну как? — спросила Юна.
— Нормально, — сказала Нис.
Юна шмыгнула носом. — Там в сумке что-нибудь осталось? — поинтересовалась она.
— Зажигалка, — сказала Нис.

11. ЗЕМЛЯНИЧНЫЕ ПОЛЯ

— Эй! Чего это нам не дают еды?
Полицейский, который теперь сидел за столом за перегородкой, попался какой-то слабонервный. Он тринадцать раз вошел — и столько же вышел. Не обращая внимания на то, что Юна с Нисом уже проснулись, и сидят переглядываются, трут глаза, и таращатся наружу — спросонок им могло показаться, будто полицейских выпекают тут в неисчерпаемом количестве, на втором этаже, — ни одного знакомого лица не обнаружилось с той стороны решетки: ни полицейского Олега, ни тех, что их привезли вчера, и ни тех, что вчера тут были! — а что им там на самом деле показалось, я не знаю.
Во всяком случае, Юна чувствовала себя хорошо.
В отличие от вчерашнего — когда, не надо забывать, они только что ночевали в стогу, а до этого ночевали стоя в подъезде, а потом выдержали первое (у Ниса — первое в жизни!) сражение. — И с честью. — И готовы были выдерживать еще. Но поскольку это сразу не понадобилось, — то выяснилось, что они не выспались. В тепле, и, хоть на жесткой скамейке и узкой, но места хватило в длину, потому что они были маленького роста — головами друг к другу, Юна на куртке, а Нис на сумке — потому что была ее очередь нести сумку. Если бы они шли. А так — она воспользовалась сумкой вместо подушки. Всё по справедливости. — И так они проспали сутки. С перерывами — то есть, просыпаясь, когда поворачивались на этой все-таки жесткой скамейке, но потом засыпая себе спокойно дальше, благо внимания на них никто не обращал.
...И тут вдруг направился к ним прямо от двери с таким видом, как будто собирался броситься на решетку!
— А ты кто такая? Кто ты такая, я спрашиваю! Чтоб тебе еще давать еды!..
Юне это не очень-то понравилось. Те полицейские, которые были вчера, — они, по крайней мере, вели себя спокойно.
Она отступила от решетки на шаг.
— Если я тебе скажу, что я — Анна-Лидия Вега-Серова? Тогда что?
Полицейский раздулся, как лягушка.
— Ты у меня..! Ты!.. — И, видимо, испугавшись, что сейчас лопнет, повернулся и убрался за перегородку, где принялся яростно накручивать телефон. Вдогонку ему последовало:
— Или давайте выпускайте нас! Мы тут не в зоопарке! Нас ждут... друзья.
— Я тебе покажу — друзья! — донеслось из-за перегородки. — Ты у меня сейчас назовешь всех своих друзей!..
Видно, он боялся Юны. Раз даже не решился высовываться из-за своей перегородки. Юна сунула руки в карманы и вернулась на скамейку к Нису.
— Высохла, — определила она, пощупав куртку. — Наполовину. Что, будем еще тут сидеть?
— Скучно так сидеть, — сказала Нис. — Лучше поделать что-нибудь.
Юна подошла к решетке и принялась с чрезвычайным вниманием через нее вглядываться.
Все полицейские одинаковые. Да; если ты куда-то идешь, или, например, бежишь — то тогда на бегу это так для тебя и есть: просто — полицейские! Совсем другое дело, если сидишь в клетке, где, ввиду узости перспектив, только и остается, что пялиться из нее наружу. Полицейский, который стоял теперь в отделении вместо полицейского Олега, был флегматичный. Он сначала отирался возле окна, созерцая открывающийся из него вид вчетвертьоборота, выставив левую ногу и опираясь на правую; а теперь выставил правую. А на левую оперся. Вообще, если так смотреть — во всяком случае, отсюда, — то становилось непонятно, в чем же состоит работа этих полицейских, и за что их на ней держат? Вот этот полицейский Улам — за какую из ног был привязан и почему торчал у окна, если мог пойти в любую сторону? Может, тоже чувствовал себя за решеткой? Только с другой стороны? — Это я говорю, а не Юна; Юна — она просто увидела нового полицейского.
— Эй, Улам! Подойди сюда!
Полицейский хорошенько поразмыслил. Потом, оттолкнувшись спиной от стены и приобретя необходимое для этого дела ускорение, приблизился к решетке. Подперев ее плечом, он повернул к беспризорнице Юне ухо.
— Давай мы тут вам побудем кем-нибудь. А нам пусть за это дадут еды.
— А кем ты хочешь быть? — Две минуты до этого он думал, открывать ли ему вообще рот.
— Космонавтом, — сказала Юна. — Иди, сходи туда, спроси этих своих. Что им нужно. А мы это поделаем.
Судя по всему, беспризорница Юна нашла верный путь к ушам и мозгам Улама. Он неплохо понимал прямые указания. Он оттолкнулся теперь плечом и проследовал к выходу. Не прошло и получаса, во время которых Юна, за неимением больше новых полицейских, разглядывала помещение снаружи — стены, пол и потолок, — и норовила еще отыскать такой угол, чтобы хоть краем глаза глянуть в окно, — как он вернулся с ключом.
— А что мы будем делать?
— Снег копать.
— А там СНЕГ?!! Точно, я забыла — нет, мы так не играем! Пусть нам тогда дают... — Юна оглянулась на Ниса.
— Ботинки, — сказала Нис. У нее на ногах были туфли. То есть, когда они садились в поезд. Они тогда были еще почти совсем новые. Похоже было, они не вынесли замачивания в дожде с финальным проходом от стога до обочины. Из кожезаменителя.
— Ботинки! — объявила Юна. — И куртки. Пусть тоже дают. У нас не высохли.

Вооруженные огромными жестяными дворницкими лопатами, беспризорница Юна и Нис, шаркая кирзовыми сапогами и в негнущихся телогрейках, пыхтя и кряхтя, развозили мокрый снег по сторонам площадки перед полицейским участком. Они занимались этим от забора и до обеда. То есть, когда Юне пришло в голову, что им не стоит слишком уж стараться — снег, он все равно когда-нибудь растает? — То было уже поздно. Они уже почти все сделали. Наполовину. Юна бросила лопату и обернулась к полицейскому Уламу — которому, видно, было все равно, где стоять: он бы и в чистом поле нашел себе на что опираться. На сей раз это была полицейская машина. Та, в которой они приехали. Или другая.
— Всё, мы теперь есть хотим. — Полицейский Улам подчинился, и они пошли в столовую. Столовая была на втором этаже. — А это что? Перловка!..
— Унести?.. — Полицейский Улам проявил нечто вроде любопытства.
— Нет! — Юна обнаружила в себе вкус к перловке. Они с Нисом очистили жестяные тарелки — а как они очистили и проглотили полагающееся к перловке крутое яйцо, они и сами не заметили. — А добавку дают? Мы тогда может еще тут вам... побудем.
Улам принес и добавки. На третье было какао. Потом они опять очищали снег от полицейского участка (или наоборот?) — теперь уже совсем даже не очень стараясь, а больше для виду и поглядывая по сторонам. Но все-таки к вечеру очистили все до асфальта. И все равно им было бы не убежать. Даже от полицейского Улама. В таких сапогах. Потом они вернулись в клетку; где Юна начала буянить, не обнаружив своих курток:
— На чем мы будем спать? — Но им сказали, что спать они могут на телогрейках, а что куртки унесли сушить. — Они бы и тут просохли, — недовольно буркнула Юна. — И ботинки тоже унесли. Интересно, а что мы будем делать завтра? Если снег больше не нападает?
Это уже относилось к Нису — которая, как всегда аккуратно, устраивалась на скамейке на ночлег. — Туалеты мыть, — сказала Нис.

12. ГЕНЕРАЛ

С утра первое, что увидела Юна в отделении, это был старый знакомец полицейский Олег. Он остановился перед решеткой с той стороны:
— Ну, теперь вам крышка, — сообщил он, сияя, как полная луна. — Генерал приехал!
Юна — она ничего не успела понять. Как полицейский Олег убежал. Тут только она заметила, что в отделении творится что-то не то. Дверь ежеминутно хлопала, а телефон звонил. Полицейские больше не смотрели в окно и не толкались кучами у перегородки — они вбегали и выбегали. А, между прочим, у Юны, после снегоуборочных упражнений, болели и руки, и спина — это вам не на мотоцикле кататься! — И она просыпалась с твердым намерением не пойти на работу, а выторговать завтрак в счет вчерашних трудов. И тут все эти старые знакомцы — Юна заметила и тех, которые их привезли позавчера, и тех, что были тут, когда их привозили (вот до чего досиделись они в клетке: что уже привычные лица казались чуть ли не друзьями!). — Они все вели себя как незнакомые.
Юна растолкала Ниса. Но им пришлось еще три часа сидеть на скамейке — в течение которых они могли хоть играть в «стакан, лимон», а хоть колоть орехи дверью, — полицейские проносились мимо на такой скорости, что попросту не успели бы обратить на это внимания, — без завтраков, без курток, без ботинок, без лопат, без туалетов. Прежде чем за ними пришли.
Полицейский — просто полицейский без имени — вошел — они сразу поняли: это к ним. Кратчайшим путем он направился к решетке. Погремел ключами в замке и распахнул дверь.
— С вещами на выход.
— С какими еще вещами! — Юна все-таки попыталась устроить небольшой скандал. — У нас все забрали! Пусть сперва отдадут...
— Там поговоришь. — Полицейский ткнул пальцем вверх.
Юна посмотрела. Там был потолок. А дальше?..
Пришлось им влазить в эти кирзовые сапоги, надевать телогрейки — Юна залихватски накинула свою на плечи, чтобы не гнуть руки в рукавах. Сумки тоже не было. Сумки, которую им подарили матросы!.. Они вышли из клетки, полицейский подождал, потом запер дверь и пошел за ними.
— Сюда. — Они направились по лестнице на второй этаж — там, где они уже были вчера, когда ходили в столовую. — Дальше. — Они прошли мимо столовой, потом по коридору, потом мимо туалета, который они собирались мыть. Потом направо, потом мимо дверей, за каждой из которых сидело по полицейскому, потом по коридору. Потом они остановились у двери. Их провожатый толкнул ее из-за их спин. Они оказались в комнате, где уже сидел... Правильно, полицейский.
Юна почувствовала разочарование: ничего себе, генерал! Он ничем не отличался от того, что их вел. Но тут их полицейский сказал сидящему за столом полицейскому:
— Свободен? — Там была еще одна дверь, которую Юна сразу не заметила. Она вела из этой комнаты в другую комнату.
А тот полицейский ответил их полицейскому:
— Пусть подождут.
Их полицейский ушел. Они остались одни. Полицейский за столом что-то писал в бумажках, не поднимая на них головы. Юна и Нис увидели стулья у стены и сели сами, без приглашения. И уставились на дверь.

enatramp@mail.ru — Thu, 27 Mar 2008 14:35:34 GMT

6. ГРЕБИ ВИНТОМ, А НЕ ЛОПАТОЙ. — ОДНА ЛИШНЯЯ ГЛАВА, КОТОРОЙ БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО. НО ВСТАВЛЕНА — ПО МНОГОЧИСЛЕННЫМ ПРОСЬБАМ ЧИТАТЕЛЕЙ. НО БОЛЬШЕ ТАКОГО БЕЗОБРАЗИЯ НЕ БУДЕТ!

Очень просто. Они шли, — пока не увидели странные огни, приближающиеся с той стороны, куда они двигались. Странного в них было то, что, в отличие от фар машин, которых всегда пара, эти двигались по одному — мерцая, исчезая и разгораясь вновь — словно бы перегоняя друг друга. Юна дернула Ниса за руку. Они едва успели соскочить с дороги и спрятаться в канаве — как мимо них, тарахтя моторами без глушителей, промчалась целая кавалькада. Юна с Нисом, однако, не спешили покидать эту канаву: в ней было безветренно и сухо, хотя и не слишком тепло, — и правильно сделали: очень скоро кавалькада с ревом промчалась обратно. Они продолжали сидеть. Но потом им это надоело. Целую ночь провести в канаве? — это не входило в их планы: они и так уже две предыдущие ночевали в каких-то малопригодных местах. Тогда-то Юна и велела Нису ждать тут, никуда не уходя, а сама отправилась на разведку. Нис сразу же потеряла ее из виду. Вскоре она услышала уже знакомый ей звук. Кавалькада возвращалась. Но на этот раз звук не пронесся мимо. Наоборот. Он стих, но совсем не исчез — и неизвестно еще, когда опаснее: когда это был пролетающий на огромной скорости оглушительный треск, или теперь, так близко, выжидательно-упругий: дрн-дрн-дрн-дрн... дрррын-дрн-дрн... Нис — от страха, конечно, — было еще хуже так сидеть и ничего не знать — высунула нос. Потом она высунулась из канавы наполовину.
Вся кавалькада стояла теперь тут. Огни сгруппировались, и были направлены с разных сторон на что-то — на кого-то, стоящего в центре. Слышались голоса — но что они говорят, было не разобрать. По интонациям, впрочем, было ясно. Назревала драка. Юна — Нис узнала ее, полуосвещенную этими огнями — повела себя в своей обычной манере. Вот кто-то толкнул ее сзади — и сразу раздался удивленно-возмущенный возглас — ни секунды не медля, Юна развернулась и отвесила первому попавшемуся ей под кулак хорошего тумака: по всему видать, она твердо решила не торговаться на сдачу и доказательно оспорить, кто тут еще будет грести лопатой. Тут же те, кто стоял до этого позади, опираясь только одной ногой на землю, держа наклоненными свои мотоциклы, соскочили с них совсем. Куча сгрудилась...
— Пустите ее! — отчаянно закричала Нис. Она окончательно вылезла из канавы.
Куча рассыпалась. Те, кто ее составлял, не ожидали контрудара с тыла — видимо, Юна забыла им рассказать про Ниса. Кто-то еще, правда, сунул еще Юне раза — кому-то еще отвечала Юна тем же. Но в основном все теперь смотрели на воробья. Действительно, со своими косичками Нис составляла здесь, на дороге, явление незаурядное. Нис, в свою очередь, смотрела на них — и то, что она видела, было неутешительно. Мотоциклетные шлемы они поснимали — потому что в шлемах неудобно драться — под шлемами одни оказались бритыми наголо; у других вместо причесок торчали какие-то хохлы.
— А это что за птица? — наконец спросил кто-то — нельзя сказать, чтоб главарь: все они были как на подбор одинаковые в своей пестроте.
— Я не птица, я... — Нис запнулась, — я воробей! — крикнула она. По сравнению с этими ее одноклассники сами были бы воробьями перед петухами. Она потеряла страх. Как выяснилось, не трудно потерять то, что унести не можешь. Бесстрашно Нис шагнула вперед. — Пустите ее! — сказала она еще раз. — Мы вас не трогали. Мы едем на море.
Грохнул хохот.
Они смеялись, сгибаясь пополам и склоняясь к рулям своих мотоциклов — «Минскач» спортивный, и «Ява», и другие там были, но эти в основном. Даже Юна криво усмехнулась — ей-таки дали в челюсть, и теперь она трогала языком изнутри то место, прикидывая, что, кажется, удар был смазан, синяка не будет. Потом кто-то сказал Нису: — Садись! — Это и был на самом деле главарь — совсем невеликий ростом, чуть выше Ниса, ну, может, с Юну — крепыш: у него единственного прическа была нормальная, этим он отличался от других. То есть, конечно, все они отличались — просто разглядеть это не было времени. В темноте.
— Отвезем их на море? — обратился он к остальным.
Ни на какое море их, конечно, не отвезли. Это была река. И под мостом в темноте как раз стоял тот самый сухогрузный теплоход. На который они потом взобрались и ехали. Короче, им многократно повезло. Кроме того, они покатались на мотоциклах.

7. ПЕРЕЛЕТНЫЕ КРЫСЫ

— ...Лучше умереть стоя!
— Чем лечь здесь спать, — заключила Нис.
Они стояли на чердаке. Чердак был восьмиэтажного дома. Дом был в городе. Город был на холмах. Он был в два раза больше, чем город, где жили Нис и беспризорница Юна. Утром они сошли с теплохода на речном вокзале — и весь день здесь ходили.
А город был весь в кленах. И в фонтанах. Но фонтаны уже не работали. Они были закутаны на зиму. Зато клены. И каштаны. Они бродили по городу взад-вперед и вверх-вниз. Юна играла в такую игру — наподобие корабля, она врезалась в кучи кленовых листьев, засыпавших улицы города, и шла вперед, загребая ногами и расшвыривая вверх и в стороны тучи желтых шуршащих листьев! За ней Нис. С хохотом. Еще они кидались листьями. Когда они уставали ходить, они останавливались например перед пельменной. В окна было видно, как люди за столиками едят большие пельмени — с ладонь величиной — таких не было в городе, где жили Нис и беспризорница Юна. — И ели сами сухофрукты, доставая их из сумки на боку Юны. Или садились на площади на скамейку, где сидели люди вокруг фонтана, который не работал. И ели сухофрукты. Еще ездили в метро без копейки, — когда им надо было например от станции «Речной вокзал» перебраться в центр города, — уж в городе-то знала как надо передвигаться беспризорница Юна. Но потом наступила ночь. Надо было опять где-то ночевать. Они пошли на чердак одного дома в центре. Теперь они стояли на этом чердаке, на самом пороге, не решаясь пойти дальше — сразу от порога начинался какой-то гравий, который начинал так страшно хрустеть, как хрусталь, стоило наступить на него один раз, что казалось, этот хруст разносится по всему дому — уж тем-то, кто живет на восьмом этаже, сразу станет слышно, что над ними кто-то ходит, и они прибегут, и...
Впрочем, у них была зажигалка. Юна щелкнула ею — осветилось на метр вперед. — Доски! — По гравию были проложены доски — специально, чтоб идти по ним вглубь чердака и не шуршать. Они прошли по этим доскам до примерно середины, и тут остановились.
— Может, надо постучаться в какую-нибудь квартиру и попроситься к ним поночевать? — подала голос Нис. Действительно, совершенно непонятно было, в каком месте этого огромного холодного чердака — и почему именно в нем — им устраивать свой ночлег. С таким же успехом можно было ночевать на крыше. Или на улице в фонтане.
— Лучше умереть стоя... — с пафосом начала Юна (где-то она что-то такое читала. Вряд ли читала — скорее, все-таки слышала — может, в каком-нибудь кино?)
— Чем лечь здесь спать, — закончила Нис. Обе приумолкли.
И как только они затихли, стал слышен какой-то писк. Достаточно слабый, он шел, казалось, со всех сторон.
— Это ласточки, — сказала Юна уверенно. Зачем-то только она понизила голос.
— Зубасточки, — сказала Нис. — Ласточки сейчас знаешь где?
— Где?
— Где Белый Ворон. В теплых краях.
— Много ты знаешь. — Не то чтобы Юна не осознала справедливость слов Ниса, просто ей неприятно было, что Нис догадалась, а она нет. — Тогда кто это? — она переменила тему.
— Крысы, — сказала Нис. — У меня на чердаке. Ну, на доме, где я сидела в городе на крыше. Были крысы. Они точно так же пищали.
Юна посмотрела на нее еще с новым изумлением: — Да, ты знаешь толк, — признала она. — Ты их, что, не боишься?
— Чего бояться. — Нис пожала плечами. — Просто неприятно.
— Может, нам по ласточкам идти? — У Юны, как всегда, голова работала — на целый фейерверк. — Наловить ласточек, и выпускать по одной! Эй, ласточки, нам тоже туда! В теплые края, мы с вами — ласточки морские! — Она стала выбивать чечетку — зубами и ногами — даже в теплых куртках здесь было холодно, — и споткнулась с доски на гравий. Гравий страшно захрустел.
— Это крысы, — сказала Нис. — Пошли отсюда.
Ни слова больше не говоря, Юна повернулась и пошла по доскам, щелкая своей зажигалкой. За ней следовала Нис. Так они бесславно выбрались обратно в подъезд, где и остановились на последнем этаже у батареи, не решаясь пойти искать себе еще какое-нибудь другое место. Тут хоть батарея, она грела чуть-чуть. Город был, конечно, очень красивый в свете фонарей, под низкими черными тучами, склубившимися к вечеру — сквозь которые иногда мелькала одна какая-нибудь звезда. А спать?..

8. ДОЖДЬ, ГРАД, ВЕТЕР

Случилось то, что и должно было случиться — их наконец настигла настоящая осень, переходящая в зиму. После того, как Нис с Юной проспали ночь стоя, вцепившись в батарею в подъезде, то и дело просыпаясь и разговаривая о чем-то, чего ни одна, ни другая не могли потом вспомнить — и после того, как утро наступило в виде первого человека, который вышел из двери как раз восьмого этажа и спустился сначала к ним, а потом мимо — и при этом шестнадцать раз оглянулся на Юну и Ниса, — и после того, как шаги его дошли до самого низа и потом хлопнула подъездная дверь — и беспризорница Юна сорвалась с места с криком: «Поехали где тепло!» — против чего Нис не возразила ни малейшим звуком — и они тоже поскакали вниз, и вылетели на улицу, и потом на метро — оно уже работало — спрашивая у людей, доехали до края города. И вот после этого, когда они уже стояли на краю дороги, опять вытягивая руку навстречу машинам, пошел дождь. Сначала он зарядил косо, и был мелкий, но через час — а они все еще стояли на том же самом месте — это был уже настоящий ливень. Куртки их промокли не сразу. Сперва какая-то машина их подбросила десять километров; потом еще другая — тоже десять километров; и вот когда они вылезли из этой другой, оказалось, что они отсырели до самого последнего перышка или нитки или синтепона. И никакой надежды просушиться — потому что тут они уже зависли по-настоящему. До самого вечера. Они съели все сухофрукты и выкурили остававшуюся у Юны с корабля в заначке последнюю папиросу пополам (и не Беломор, а Север). Нис ужасно после этого кашляла и решила, что никогда не будет курить. Сейчас она не потянула бы даже на воробья. А были — обе — похожи просто-напросто на мокрых куриц. До вечера. А вечером дождь плавно перешел в снег. Ночевали они в этот раз в забытом кем-то в чистом поле стогу сена, забравшись в самую его середину — сверху он был прикрыт целлофаном, а внутри было довольно-таки тепло — но, конечно, высохнуть так было невозможно. Соврать будет — сказать, что они не вспомнили — и неоднократно! — капитана с его предложением. Но почему бы тогда не остаться еще раньше, у Леши Хряпова с Простофедей? — оттуда их тоже не прогоняли. И поэтому утром, когда они проснулись — и увидели. Вокруг лежал снег. Первый снег! — А они ночевали на улице!!! Удивительно еще, что они не заболели. — То, выбравшись из своего стога, в сырых куртках, довольно-таки бодро потопали опять на трассу — и при этом Юна распевала песню, подслушанную ею у матроса Гендоса, когда они резали рыбе головы. Сиплым голосом:

— У солдата нет погон —
Значит дезертир!
У солдата нет ремня —
Он его пропил.
У солдата кошелек —
Он его украл!
Проводи нас до турмы,
Товарищ генерал,
Товарищ генерал! — Сидит солдат на коечке,
В незнакомой комнатке,
И от улыбок сторожа
Вся комнатка светла,
Не обижайся, сторож мой...

В этот момент Нис уже вступала на дорогу и поднимала руку. И машина — это была не легковая, и не грузовая машина — а типа «ГАЗ», то есть — газик, — первая же ехавшая по шоссе, остановилась, вроде бы, еще до того, как Нис подняла руку, — и если бы Юна не так увлечена была пением, она бы, конечно, не дала Нису ее поднять, а наоборот, утащила бы ее куда подальше! — Но было поздно.
Распахнулись все дверцы. Из них высунулась головы. Все они были в фуражках. Помахав Нису и наконец на полуслове осекшейся Юне пригласительно рукой, они сказали:
— Поехали.
Это была полиция.

enatramp@mail.ru — Thu, 27 Mar 2008 07:09:29 GMT

Часть 2
ДОРОГА К МОРЮ

1. СУХОГРУЗ

Фью!
Длинный-длинный-длинный... нос. Что, — дятел?..
Да ни близко!
Нос — это нос. Обратно будет — корма. Не корма для дятла — жуки и личинки — а корма, — ну, корма! Корма корабля, вот чего! Ну наконец-то!!!
Корабль! — что ему и делать? — он плывет. По реке, по самой ее середине, разрезая носом недлинные волны, — какие бывают на реке. И кажется, что это река движется сама по себе, только тихий плеск разрезаемых этим длинным носом волн — но на самом деле есть у этого корабля и моторы, и — как это называется, рубка? Да; рубка; где моторы; которые гудят как миленькие; только там, на корме; досюда не доносится ничего. Потому что тут — нос. Длинный — длиной сам с целую набережную! Этот странный корабль, который, если бы рубки не было на корме, назывался бы баржа. А так — он называется. Сухогрузный теплоход, вот как.
Нос этого сухогрузного теплохода — по которому можно было бы ездить, как по набережной, на велосипеде — да, можно было бы, если бы почти весь этот нос не занимал такой... ну, больше всего это похоже на гараж. На крышу от гаража с совсем некрутыми скатами. Только без гаража. Одна крыша, на которой можно сидеть, не сваливаясь, — если и свалишься, беда небольшая: она поднята всего на полметра, ну, может, метр... Над землей? Над носом! И еще метр — дорожка вокруг крыши — отделяющая нос от собственно воды. Так что все-таки можно было бы проехать на велосипеде. Всё, хана велосипедам, иначе мы не сдвинемся с места. Однопалубный двухвинтовой сухогрузный теплоход с баком, ютом, двумя трюмами, двойным дном и двойными бортами, транцевой кормой, надстройкой и машинным отделением в кормовой части, предназначается для перевозки 20- и 40-футовых контейнеров международного стандарта, генеральных и навалочных грузов, включая зерно и лес, а в том числе опасных грузов классов 4 и 5, не требующих специальных систем пожаротушения!
— И на этом сухогрузном теплоходе, на его длинном носу, на крыше, на ее скате (правом), как на ровной поверхности — ближе к концу носа, а дальше всего от кормы — сидела одна маленькая фигура. Которая: куталась в куртку, надетую на ней поверх длинной тельняшки, тоже поверх чего-то надетой (свитера, что ли? правильно было бы свитер наверх тельняшки — но как есть, так есть); грызла что-то вроде семечек, только не семечки, вынимая это из рукава; а одновременно с этим курила папиросу Беломор; и — нет, не пела во весь голос, но насвистывала сквозь зубы.
Так что не услышала — а может, слышала, но специально не обращала внимания — как к ней по этой самой крыше, взобравшись на нее от самого того места, где она начиналась от кормы, движется другая фигура, еще поменьше — но в такой же тельняшке.
Она наконец приблизилась. Остановилась сзади. Подождала — а затем похлопала первую по плечу — для чего сначала пришлось закасать рукав тельняшки — по самый кончик пальцев, даже длиннее!
Первая продолжала свистеть. И лишь когда вторая похлопала ее вторично, свист прекратился. В отличие от всего прочего: она затянулась папиросой — потом вынула что-то из кармана и положила в рот — потом картинно медленно выпустила дым — прямо в облачное небо, — в переменную облачность. И потом стала жевать. И только потом, не оглядываясь: — Чего.
— Я помыла всю посуду.
— Да? — сказала первая. — И что?
Метким щелчком! — она запустила окурок и проследила за его полетом. Убедившись, что он попал куда надо, а именно в воду за бортом. Наконец повернулась.
— Они хотят есть.
— Опя-ать???
— Они говорят, что уже четырнадцать склянок. Обед.
— Они же только что ели... ЯИЧНИЦУ!
— Они хотят теперь блинов. Они... то есть он сказал, чтобы я нашла тебя. И сказала, что если мы их будем плохо кормить, то он... то они нас высадят.
Берега стояли и медленно проплывали за широкой полосой быстро бегущей воды, вспыхивая всеми красками поздней осени, когда солнце выглядывало из облаков, и тут же скрывалось обратно. Хотелось смотреть и смотреть на это, забыв про все на свете. Только отсюда. Оттуда — то есть, с этих берегов — вряд ли так хорошо было видно.
— Та-ак... — протянула первая фигура. И встала.
Отряхнув себе зад, она опять повернулась ко второй. Голос у нее был теперь деловитый:
— Ты умеешь делать блины?
— Умею... немного.
— Что для этого надо?
— Мука. Яйца.
— Так они съели ВСЕ яйца!
Они посмотрели друг на друга. — Может, компот лучше сделать? Из сухофруктов? — спросила первая, поразмыслив.
— Они хотят блины.
Первая засунула руку в карман. И вынула оттуда... Сухофрукты! — вот что это было: сухофрукты. На этот раз попалась вишня. С косточкой. Она сунула ее в рот. Пожевала, и плюнула косточку за борт. — Пошли, — сказала она.
И они пошли — по крыше в сторону рубки; при этом первая напевала — видимо, то, что раньше насвистывала: — Дуууулю, дулю, дулю вам — не-е-е забьете шайбу нам. А-а-а-а забьете шайбу нам — по-о-о-осчитаем зубки вам! — О! при чем тут шайба? Это, видимо, были издержки того, что Юна проучилась в школе, — 4, или 5, или 7 классов?..

2. КАПИТАН НИС

А теперь надо рассказать, как беспризорница Юна и воробей по имени Нис очутились на борту сухогрузного теплохода — после того, как они свернули согласно указателю «Кондаково» на малую дорогу с большой, по которой до этого шагали, темной ночью и холодной (теперь можно сказать то, что тогда было не нужно: что это был настоящий заморозок! такой — после которого утром ломаешь ногами лед). — В обратную сторону от той, в которую их вез до этого большой рефрижератор, — в который они сели после того, как...
Ну так вот: ничего я рассказывать не буду. Потому, что это просто: играть в поддавки — может еще в догонялки?.. Нету времени. К делу! — иначе так и будем плестись на сутки позади отважных (да, нужно отдать им должное!) Ниса с Юной.
Они подошли к рубке — шум моторов тут был отлично слышен. Юна взялась за дверь — такую, как бывает только на кораблях: всю белую, и с закругленными углами, — и, открыв ее, вступила сразу на лесенку, круто уходящую вниз. За ней двигалась Нис — почти натыкаясь ногами Юне на голову: вот какая была крутизна этой лесенки, какие тоже бывают только на кораблях!
Потом по узкому коридору — а здесь все было похоже на то, как в поездах, чуть-чуть только отличаясь, — они прошли до самого конца, где коридор заворачивал за угол. Тут была еще одна лестница, она круто поднималась вверх. А за ней сразу — тоже дверь. Войдя в которую, они оказались в довольно-таки просторном помещении. Это и была кухня. То есть камбуз.
Юна сразу стала открывать двери всех шкафов, тоже белых, и выдвигать все ящики — они были большие, и во всех них что-то было. Нис просто стояла, прислонившись спиной к большому холодильнику. Имела, между прочим, право — она-таки хорошо потрудилась, пока Юна там прохлаждалась на полубаке — или как это называется у них там, на кораблях.
— Так, — изрекала Юна, — а это что такое... — Ничего, однако, не прибавилось с тех пор, как они утром делали команде завтрак. То есть это Юна. Она изготовила яичницу. Из семидесяти яиц. Отлично получилось. Не хуже, чем у Простофеди.
Юна, тем не менее, продолжала перечислять — может быть, ей это помогало в самообладании: — Сухо... фрукты. — (Это мы уже видели.) — Рыба. Может, сушеную рыбу?.. — Нис на это никак не отреагировала. — Ладно, — мрачно пообещала кому-то Юна; и далее: — Мука. А..?
— Вот это — что?
Юна засунула туда палец и лизнула. Надо полагать, что это все-таки не был порошок от крыс и тараканов. И действительно: — О... Это сухое молоко.
Нис оттолкнулась спиной от холодильника и сделала шаг вперед.
— Ага, — сказала Юна.
— Ага... — сказала Нис.
Они посмотрели друг на друга.
— Если сушеное молоко, — сказала Юна.
— Может, можно без яиц... — сказала Нис.
Тут в наличном составе камбуза произошли некоторые изменения. А именно, в широкое окно, имевшееся в стене, которое до этого было пустым, — то есть, если выглянуть в него, то можно увидеть... потом скажу, что. — Вот, в него просунулась голова.
— Эй, девчонки, — сказала голова.
Голова держалась на загорелой шее, которая торчала на плечах, обтянутых тельняшкой — точно такой же, какие были сейчас на Юне и Нисе (куртки они уже, кстати, сняли). — Только ему она была впору. — Девчонки, — повторил владелец головы и всего, что дальше по пояс (остальное оставалось скрытым ниже окошка). — Давайте хоть что-нибудь. Жрать хочется.
— Мы сейчас блины сделаем, — сказала Нис. Юна же просто громыхала ящиками — она искала муку, которую теперь потеряла — как будто отвечать было ниже ее достоинства.
— Блины-ы?? — Матрос уперся руками и всунулся в окошко так, что Нис испугалась, что он сейчас совсем вывалится к ним. — Настоящие? А как вас зовут, девочки? Меня Ёхан.
— Капитан. — Юна наконец нашла то, что искала, и с грохотом выдернула ящик с мукой из шкафа целиком. Тяжелехонек он был! — Понял? Ее зовут: капитан Нис. А теперь давай, вали отсюда! — Размахивая кастрюлей, которую час назад вымыла Нис, в которую она сама могла бы поместиться — наполовину! — она двинулась к окошку. — Понял? Давай, вали! А то вообще ничего не получишь!
— Что ты такая строгая? — изумился Ёхан, но всунулся в окошко обратно. — Скорее бы уже, блины ваши... — это он уже оттуда. И потом совсем исчез. Юна еще подошла к окну и высунулась в него, чтобы проверить. — Там была столовая, вот что. Сейчас в этой столовой царили пустота. И чистота. Длинный стол, составленный буквой «П», был тщательно вытерт, и на нем перед каждым стулом лежала салфетка — нераспакованная пачка которых была найдена тут же, в камбузе. И все это сделала Нис.
— Всё, — сказала Юна, возвращаясь из окошка тем же манером, что и матрос, только в обратном порядке. — Помогай мне. — Вдвоем они подтащили ящик с мукой к столу. А кастрюлю Юна поставила на стол. — Теперь нужна какая-нибудь... лопата. Ага, вот! — Она увидела в углу совок — как раз по размеру того, что они собирались делать.
— Я в это мусор подметала, — заметила Нис. — Возьми лучше что-нибудь другое.
— Ладно, — (на стене висела другая кастрюля, поменьше). — Тогда этим.
Через полчаса было вот что: обсыпанные мукой с ног до головы Юна и Нис мешали по очереди тесто (кастрюлю они все-таки поставили на пол). Какой-то длинной деревяшкой с расширением на конце — наверное, она была именно для того. Юна все время подбавляла то одного, то другого. То ей казалось, что тесто жидкое, то что молока мало. Комки плавали в тесте. Это молоко — оно никак не хотело растворяться. Посередине грелась плита. Это была огромная электроплита, вместо конфорок на ней был один целый лист из чугуна — сейчас он уже раскалился докрасна в центре! Юна и Нис — они уже сняли тельняшки; сняли свитера; Нис опять осталась в платье; а Юна — в том, что на ней было до этого: рубашке и штанах, наверное.
— Говорят, у вас тут капитаны завелись?
— Я тебе сказала: ва... — Юна осеклась. Это и был капитан. Его физиономия в фуражке — он был без бороды, зато небритый, наверное, седьмой день — маячила в оконном проеме.
Он сунул себе в рот незажженную папиросу Беломор. — Когда будет обед? — спросил он другим углом рта.
— Через двадцать минут, — сказала Юна. — Дайте папиросу!
Капитан заглянул к ним.
— Тебе курить некогда будет, — резюмировал он. — Через двадцать минут посылаю команду. С чем блины?
— С... рыбой!
Нис отпустила палку, которой мешала. Палка сразу попыталась утонуть в тесте. — Ой... — Нис успела ее словить. — С какой рыбой? — Капитан исчез, окошко было пусто.
— С этой. — Юна метнулась к шкафу и стала вытаскивать одну за другой банки консервов со скумбрией — всего двадцать пять банок. — Чем ее открыть? Ты чего стоишь, давай, мешай, нет, не мешай! где масло? — Со сковороды, которую они водрузили на плиту прямо перед капитаном — с нее шел дым.

Капитан вошел в камбуз и остановился у порога.
Юна по уши в муке сидела на столе, свесив ноги — почти лежала. Опираясь на локоть. На полу стояла пустая кастрюля из-под теста. В кастрюле лежал один Юнин башмак.
Нис стояла у окошка. Ноги у нее подгибались. В камбузе стульев не было предусмотрено. Хорошо еще, что матросы принесли пустые тарелки на окошко сами. Туда, то есть с блинами, ей пришлось всё разносить.
— Первый раз такое ем, — сказал капитан. — Блины сладкие, а рыба соленая... — И, помолчав, оценил: — Вкусно.
Юна с Нисом не шевельнулись. Триумф они пережили — это было когда матросы стали всовываться в окошко за добавкой. До этого они ждали, когда их уже наконец начнут ссаживать — вышвырнут прямо здесь за борт! В консервную скумбрию они положили сметану, положили перец, положили лук, положили чеснок. И размешали это, как тесто.
...Капитан повернулся, чтобы уходить. Но остановился и оглянулся. — На ужин тушеное мясо.
Он опять повернулся, но остановился. — На. — Он бросил Юне папиросу, вынув ее, торчащую, из-за уха.
— Ты тут видела где-нибудь мясо. — Юна шевелила только губами — так же как, чтобы поймать папиросу, подняла только руку.
— Где, где — в холодильнике, — сказала Нис. Сдвинув прогремевшую гору тарелок, она наконец присела — на окошко.
— Его надо размораживать.
— Ты откуда знаешь.
— Я ни... Я знаю.

3. ГОРЯЧИЕ ДНИ, ИЛИ ПРОКЛЯТАЯ СОЛОНИНА

Так пять или восемь дней. Им некогда было нос высунуть — в смысле, на нос высунуться. И посмотреть, куда они там плывут. Хотя иногда все-таки высовывались. Например, когда пошел снег. Он шел в воду и таял. Берега были сумрачные, совсем не такие, как раньше. Все матросы высунулись посмотреть на снег. Но потом снова просияло солнце. Все-таки была еще осень, не зима. И потом они еще высовывались, когда был шторм. Шторм был ночью. Но тут им даже не дали высунуться — сразу прогнали обратно. Не капитан, а там был еще кто-то, боцман, или лоцман, Юну потом весь следующий день тошнило, а Ниса — не очень: она оказалась качкоустойчива. Но они держались. Они готовили уху из кислой капусты и щи из рыбы. Рыбу поймали матросы. Они уже плыли по какому-то озеру. Берегов было почти совсем не видно. Матросы им немного помогли: они отрезали рыбам головы.
В камбузе было жарко, а на палубе холодно. Юна сидела на крыше. Подошла Нис.
— Он сказал, что всё. Завтра. Они оттуда едут обратно. У них будет уже нормальная эта... кочка. То есть которая готовит.
Юна сделала так: «фф-пок!» — Только громко.
— Ну и пусть готовит, — сказала она. — Напугали. Распустила Дуня косы, а за нею все матросы. Я уже вообще есть не захочу никогда в жизни.
— Захочешь еще, — сказала Нис. Тут они призадумались. — Надо у них натырить что-нибудь, — сообразила Юна. — Сухофруктов. Или сгущенки.
— У тебя сумки нет.
— Сумку тоже можно. Ночью пробраться в купе... в каюту...
— С сумкой тяжело, — сказала Нис. — Лучше в карман положи.
Юна полезла в карман... Это был урюк. С косточкой. — Хочешь?
Нис взяла урюк и положила его в рот. Некоторое время они молчали, глядя на исчезающие берега. В воздухе моросил — на берега, и на них — очень мелкий дождь. После камбуза очень кстати.
— Все равно зима, — заключила Юна. — Скоро. У них тут все замерзнет, и они не будут ездить. А нам — нам надо быстрее ехать. Пошли, надо фарш крутить.

4. УТРОМ

А утром... Утром светило солнце. Но Юна с Нисом не готовили. Так сказал капитан (он сказал — не успеете). Они сидели теперь вдвоем на этой крыше. Они уже ехали опять по какой-то реке. Берега у реки были высокие, кусты по берегам были красные. А деревья — желтые. Листьев на них оставалось уже не очень много. Были видны — между деревьями, и выше, по всему берегу — дома. Домов было много. Юна и Нис опять к чему-то приближались.
Нис толкнула Юну, не очень сильно.
Юна посмотрела. Теперь капитан к ним приближался. Он шел со стороны рубки.
Подойдя, он встал, — но на крышу, к ним, влазить не влез. Остановился напротив — так, что оказался примерно на одном уровне с Юной и Нисом, — которые сидели, поджав ноги.
— Так, — сказал капитан.
После этого он стал молчать, гоняя из угла в угол рта свою незажженную папиросу. Юна уже хотела стрельнуть у него эту папиросу — она всего выкурила за время путешествия две, или четыре, так мало у них было времени, — но тут капитан достал зажигалку. У всех матросов зажигалки были самодельные, с откидными крышечками и с колесиком, — Юна видела, когда они резали рыбе головы. — А у капитана была на пьезоэлементах: она вообще было не видно, как горела. И, щелкнув ею перед носом, наконец прикурил.
— Команда довольна. — Попыхивая папиросой, он глядел куда-то поверх Юны и Ниса — как будто разговаривал сам с собой. Или размышлял вслух. — Говорят, что их с самой армии так не кормили. Предыдущая — она сошла в тот день, когда вас взяли — готовила одни клёцки. Клёцки на завтрак, клёцки на обед, клёцки на ужин. Клёцки кончились, а она не захотела готовить что-нибудь другое. Пришлось ее высадить.
— Пожалуй, я вас беру на ставку. На двоих одну. — Теперь он смотрел на Юну и Ниса, — сразу на обеих. — Сейчас разгрузимся, и пойдем обратно. Потом опять сюда. Потом еще в другое место. Потом зима. Все пойдут в отпуск. Потом будет весна.
— Да прямо!!! — выпалила Юна.
Она вскочила. Теперь она была — плюс крыша — не на одном уровне с капитаном. А выше. — Мы так не договаривались. Мы обратно не поедем. Мы вас кормили? Кормили. Всё, выпускайте нас! — Капитан поднял руку ладонью вверх. Юна заткнулась.
— Во-первых, — сказал он, — выпустить я вас сейчас могу только в воду. Сядь.
Юна молча села. Капитан дождался этого. И продолжил.
— Во-вторых. Я же вас на ставку беру. Вы спросили, какая ставка? Не спросили. А может, она очень большая. Может, вы после этого сможете поехать куда хотите — хоть на океанском лайнере. Вы еще торговаться не пробовали. Может, я вас на две ставки возьму. Плюс — сгущенка, орехи, сухофрукты, шоколад — неограниченно.
— Что-то я не видела, — буркнула Юна. — Шоколада.
— Потому что его нету. Мы сейчас в порт зайдем, и возьмем. Всё возьмем. Надо только составить список. Сколько мяса, сколько масла, сколько подсолнечного масла. Яиц, молока. Уже прямо сейчас нужно составлять. Иначе не успеете. Вставайте и идите.
Юна взглянула на воробья. — Нам нельзя! — сказала она с отчаянием. Шоколад ее сразил. — Мы ищем Бе... лого Ворона, — договорила она обреченно.
— В-третьих, — сказал капитан. — Зима. Белый Ворон зимой не летает.
— Вы что, знаете Белого Ворона? — спросила воробей. До этого она молчала.
— Понятия не имею, — сказал капитан.
— Чего тогда болтать, — мрачно сказала Юна. Проболталась она сама. Она сейчас это переживала.
— Никто зимой не летает, — сказал капитан. — Не плавает, не ползает. И никуда не едет. Дождетесь весны. А там — пожалуйста.
— Нет, — сказала Юна.
— Как хотите, — сказал капитан. Он вдруг потерял к ним всякий интерес.
Аккуратно затушив папиросу о край крыши, он спрятал ее в карман. Повернулся и пошел. Но через два шага остановился. — Сейчас шлюзы, — сказал он, полуобернувшись. — А потом вам выходить. Собирайтесь.
— Постойте! — Капитан обернулся совсем.
— А... эти, полосатые — вы у нас отберете? — спросила Юна. Она имела в виду тельняшку.
Капитан пожал плечами. — Забирайте. — А сухофруктов можно взять? А... сумку?
— Сумку не знаю, — сказал капитан. — Если только кто-то из матросов. И мне некогда с вами рассуждать. Меня ждет команда.

5. ШЛЮЗ ПЛЮС-МИНУС НИС

И, значит, были шлюзы. Корабль стоял в такой бетонной коробке. Стены у нее были склизкие, коричневые. А внизу была вода.
Нис с Юной сидели на палубе. На крыше они сидели, на том месте, где всегда, на носу. Они уже были полностью собраны. Собственно говоря, собираться-то было нечего. Если бы не...
Матросы. Они все шли и шли к Юне и Нису на палубу. И каждый что-то нес. Матрос Ёхан принес зажигалку. Матрос Гендос принес сумку, которая у него осталась, он сказал, из армии, — сумка была не очень большая, и очень старая, из брезента зеленого цвета, который выцвел и стал почти белым. Серым на самом деле. Она была доверху набита сухофруктами. У матроса Пихара Юна, почувствовав вкус к подаркам, попыталась выцыганить фуражку, но он не дал. Зато им дали еще какой-то одежды. Произошла смена курток — теперь куртки на них были теплые, зимние, с подкладкой. Но все такие же большие. Прямо-таки пальто, а не куртки. Обуви же на Юну с Нисом на этом сухогрузном теплоходе не нашлось. Потом матросы все ушли — им надо было работать. Юна с Нисом остались.
Нис еще в самом начале — еще до матросов — написала пальцем на этой мокрой коричневой стене. Она думала, что Юна не видит. Но Юна видела. Она подглядывала. Она увидела, как Нис написала:
НИС
Юна быстро отвернулась. Но Нис еще не закончила. Когда Юна в следующий раз посмотрела, там было написано:
НИСНАЮ ЗНАЮ
КАПИТАН
ШЛЮЗ ЮНА БЕЛЫЙ ВО
Непонятно, что могло означать это послание и кому оно предназначалось. А теперь корабль быстро шел вниз. Вода под ним убывала, и вскоре надпись осталась на такой высоте, до которой не смогли бы дотянуться Юна с Нисом, даже встань они друг на друга. Потом вода перестала убывать. Открылись ворота в передней стене шлюза. Корабль плавно вплыл в другую коробку, точно такую. И ворота за ним закрылись. Но зато открылись другие ворота, перед ним. Это был почти уже город.
Сухогрузный теплоход с Юной и Нисом на носу медленно плыл мимо домов, улиц и машин на дорогах. Это был речной вокзал. Всего один матрос — которого они не знали, как зовут — ловко закрутил канаты на больших железных болтах, торчащих из пристани. И сразу же убежал: ему надо было работать. По деревянному мостку с перекладинами, чтобы не соскользнуть в воду, они сошли на пристань. На пристани они повернулись и стали смотреть на корабль. Они увидели капитана на верху рубки. Но он даже на них не оглянулся.

enatramp@mail.ru — Tue, 25 Mar 2008 17:06:26 GMT

10. ПЕСНЯ О БОЕВОЙ КРЫСЕ

— Боевая Крыса был индейцем,
А Лучи На Повороте был его лучший друг.
Они собирались обтяпать одно дельце,
Но их в засаду заманили вдруг.
Лучи ушел, а Боевую Крысу поймали,
Посадили в клетку, приготовились пытать,
Но сперва все эти штуки ему показали,
А потом стали говорить, а ему — слушать и молчать.
«В сущности, ты, Крыса, ты нам не нужен.
Ну кто ты такой, чтоб из-за тебя еще тратить запал.
Вот тот, второй, он таких, как ты, стоит 12 дюжин.
Жаль, что он убежал, а ты попал.
Ну хочешь, мы тебя просто так возьмем и отпустим?..
Эй, принесите ключи, велите его расковать!..
Он — великое дерево, а ты — чахлый кустик.
Если тебя расстреляют, никто не станет горевать.
То ли дело — о нем! Одних девушек штук, наверное, двести!
Да, вот уж одно к одному, а другому — всего ничего...
Вы же как будто влюблялись все время вместе, —
Ну а выбирали, конечно, его.
И сейчас кому повезло? Тебе и нам — нет. Но можно было бы и поменяться...
Но ведь и тебе, наверняка, его жизнь дороже своей.
Ну вот что, ради такого случая не будем торговаться,
И тебе добавим 30 новеньких золотых рублей.
30 рублей — и свобода! И пусть он побудет на твоем месте.
Справедливо? Хоть раз пусть почувствует — тебе каково!
И кто знает, может быть, со временем, ты понравишься его невесте...
Ведь нельзя же так: одному — всё, а другому всегда ничего.
Слушайся, Крыса! Укажешь парням его среди этого вшивого сброда —
У нас нет его фото. (По слухам, он высок и красив.
Конечно, если остальные такие, как ты, уроды, —
Обошлись бы и сами. Разве так, для проформы, тебя попросить.)
Соглашайся, Крыса! Вот деньги. А вот и ребята, —
Эй, ребята, вот этот того.

Стоп! Юна перевернула бумажку.
— А здесь... Здесь ничего не разобрать!!! — Это, видно, была та сторона, которой бумажка лежала наружу, когда штаны Винато Инету стирали вместе с ней. На ней не было видно ничего. Ни одной буквы.
— Я и говорил, — согласился Винато Инету с удовлетворением. — А ну дай-ка.
Он взял бумажку у беспризорницы Юны и стал ею вытирать пальцы.
— Отдай!... те. Отдайте ее мне! — Юна рванулась за бумажкой. Не тут-то было — Винато Инету скомкал ее и засунул обратно в карман.
— Ну Винато! Инету! Отдай бумажку! Мне нужно!
— А что ты мне дашь?
— Я... — Юна сунула руку в карман. Потом в другой. У нее было, вместе с курткой, много карманов.
К сожалению, все они были пусты.
Тут ей попалось что-то. Что-то, о чем она совсем забыла. Юна вытащила руку и разжала ладонь. Это был коробок со змейкой, нарисованной на наклейке.
— Вот... — рука Юны дрогнула. Ей было немножко жаль так совсем их сразу отдать. Это были спички, подаренные Сантой. Они еще ни разу не воспламенились.
— Покажи-ка... — Теперь уже Юна отдернула руку. — Спички, — сказала она. — Они горят под дождем. И в воде не тонут. Там целая коробка, ни одна не сгорела. Ну, две сгорели, когда мне показывали. Дашь бумажку?
— Не-а, — сказал Винато Инету. — На кой мне твои спички. У меня тут зажигалок сколько.
Юна как в первый раз оглядела кабину. Она увидела... Ну, что она могла увидеть. Машина была ого-го какая; они в такой еще ни разу не катались. Можно себе представить, сколько здесь было зажигалок.
Тут воробей подала голос. — А что дальше было?
— А я почем знаю? — сказал Винато Инету. — Тебя хотел спросить. Ну всё, спать надо.
Он щелкнул чем-то и свет выключился. — Я полез назад, — сказал голос Винато Инету в темноте. — Ну, кто из вас, хотите со мной? У меня тут места сколько!
— Нет! — сказала беспризорница Юна.
Они сидели, вжавшись в свои воротники. Винато Инету возился и ворочался сзади, на лежачем месте. В темноте. Зато было опять видно, что за стеклом. Ничего хорошего.
— Винато Инету! — сказала беспризорница Юна. — Где ты ее взял?
— Там... — сказал через минуту приглушенный занавесками голос.
— Где там?
— Думал, что важное может... — И потом еще: — Они унесли, а я оставил...
— Это где?
— Там,.. на море.
— Это откуда ты едешь?
Винато Инету захрапел.
Беспризорница Юна тоже молчала.
Она что-то искала. По всем карманам.
— Потеряла, — сказала она.
— Что, спички?
— Нет. ВИНАТО ИНЕТУ!!! Включи свет!
Храп не прекращался.
— Ты еще поищи, — тихо сказала воробей. Она не знала, что, но она поняла, что случилось непоправимое.
Юна искала. — Нет, — сказала она наконец.
Они молча сидели. Так прошло десять минут.
— Пошли, — сказала беспризорница Юна.
Воробей ни слова не ответила. Она стала открывать дверь.
— Куда это вы? — Винато Инету вдруг проснулся.
— В противоположную сторону, — сказала Юна. Воробей уже справилась с дверью.
Отдернулась занавеска. Рука Винато Инету просунулась и включился свет. Щурясь, Винато Инету смотрел то на воробья, то на беспризорницу Юну.
— Эй... подожди, — сказал он совсем не сонным голосом.
Юна остановилась с занесенной ногой над ступенью. Она повернулась к Винато Инету.
— А спички-то ты мне отдай. Ехала, ехала... Пельменей одних съела.
— На. — Беспризорница Юна бросила спички.
Воробей уже стояла снизу. Беспризорница Юна спрыгнула к ней. Они захлопнули тяжелую дверь. Вдвоем.

11. НАЗАД

Они шли по той самой дороге, по которой только что ехали.
Дорога была пуста. Никого не было на дороге. Никого-никогошеньки. Было холодно. Светили звезды.
Они шли молча. Беспризорница Юна не разговаривала. И не пела. Если бы у них были спички, они хотя бы развели костер.
А если были бы сигареты, воробей бы покурила. Но у них ничего не было. Ни сигарет, ни спичек. Так что они шли.
На дороге никого не... да, это я уже говорила. И темный лес, и всё такое, — всё уже говорила. Не очень хорошо у них всё получилось, да? Сколько уже дней с того дня, когда они выехали на поезде из города — а до сих пор не приблизились к цели. И даже наоборот — если считать, как считала беспризорница Юна, что она что-то узнала — что-то, о направлении, в котором нужно идти к цели (и почему она так считала — мне неизвестно!) — то тогда они весь сегодняшний день ехали — и очень быстро — удаляясь от нее со скоростью сто километров в час. Цели. И даже еще хуже: беспризорница Юна, как выяснилось, растеряла по дороге то, что ей должно было помочь (и это мне неизвестно, почему она так считала!) отыскать эту цель. На что они рассчитывали? — что, шагая непреклонно, они смогут хоть на сколько-нибудь уменьшить эти все километры? — Или, может быть, они собирались найти потерянное Юной?
Ни на что они такое не рассчитывали. И, прямо скажем, ни о какой цели они не думали. Они просто шли. Воробей сперва шла рядом с Юной; потом немного поотстала. Ей хотелось сейчас идти одной. Она не спрашивала; а Юна — как я уже говорила — не рассказывала. О чем было рассказывать? О том, что нужно было остаться хотя бы до утра в машине Винато Инету? — Или о том, что, может быть, повернуть назад и постучаться и опять попроситься в машину к Винато Инету — вдруг он их пустит? — хотя навряд ли: вряд ли он даже проснется... — Так они уже далеко ушли от машины Винато Инету; и с каждым шагом — все дальше и дальше. Так они и шли.
Если честно, Юна все-таки рассчитывала. Она рассчитывала наткнуться на что-нибудь такое, как тот дом, где были Леша Хряпов и Простофедя. По опыту она знала, что ночью — это одно, а утро — это совсем другое. Если бы сейчас утро — пожалуй, она бы все-таки нашла, с чем обратиться к воробью. До утра было, однако, как до неба. И хоть Юна, опять же по опыту, знала, что если идти долго, то обязательно на что-нибудь наткнешься, но они шли. Они шли уже достаточно долго. Ни светлее не становилось, ни теплее. И единственное, на что они наткнулись — это был дорожный знак — пришлось подойти совсем близко, чтобы прочесть, что на нем написано: большими белыми буквами на синем фоне:
КОНДАКОВО 2
— А это что? — Юна первый раз, как они вышли из машины, открыла рот. У нее было хорошее зрение. Она встала на цыпочки. Она прочитала вслух то, что было чем-то острым нацарапано на синем фоне — пониже больших белых букв:
— Кондаково — край богатый,
Тумаков греби лопатой!
Они посмотрели друг на друга.
— Пошли. — Юна пожала плечами.
За знаком начиналась малая дорога, уходящая вправо от большой дороги, по которой они сегодня ехали, а еще совсем только что шли. Теперь они шли по этой маленькой дороге. 2 — это было два километра. Если быстро шагать. Большая дорога осталась за спиной в темноте, и очень скоро ее как будто бы не было вовсе — они топали по маленькой, приближаясь — к чему? Ни они — ни я пока что — мы этого не знаем.

enatramp@mail.ru — Tue, 25 Mar 2008 16:17:07 GMT

8. ПААБАПАЛ ДОРОГИ

Стояли беспризорница Юна и воробей по имени Нис. Юна стояла на одной стороне дороги, а Нис на другой. Когда Юна видела вдали появляющуюся машину, или грузовик, она начинала кричать, петь, возбужденно приплясывать и приговаривать, — а когда машина начинала приближаться, она переставала это делать, а вытягивала правую руку ладонью вниз. Но приговаривать не переставала:
— Давай! Сейчас мы тебе поверим! Мы тебе верим. Что ты нас хочешь повезти. Куда нам надо. А куда нам надо? Сейчас узнаем. Давай, ну! НУ!!! Аааа-а-а! у тебя шина лопнула! Карбюратор протек! И мост погнулся! Ты навернешься вооон за той гооооооор-кой!!!
Это уже причиталось машине вслед, когда та — вжжжжжжих! — не останавливаясь, проносилась мимо. Но после этого была следующая машина. Так что Юна болтала чепуху просто не прекращая. У воробья уже уши заложило от этого трезвона. Поэтому она стояла на другой стороне дороги, и когда видела машину — то все равно Юна видела и эту машину, она кричала: — Воробей, дава-а-ай! — И начинала приплясывать и пританцовывать, а когда машины проносились мимо поднятой руки воробья: — Аааа-а-а! Там вас гаишник поджидает!!! Будете там торчать пять часов! В моторе мыши заведутся!!! — Пока что пять часов торчали тут они с воробьем. Солнце их кратковременно пригрело и даже утихомирило — в том смысле, что Юна где-то час делала все это молча — но теперь оно уже перевалило зенит; сразу начало становиться холодно, и Юна — видимо, желая поддержать воробья, — открыла рот, чтобы уже его не закрывать никогда. Это она зря. Воробей некоторое время терпела; но потом она тоже открыла рот, чтобы спросить — зачем пропускать машины, которые едут туда, то есть обратно? Все равно не знаем, куда нам надо. (До этого они стояли на одной стороне дороги.) Будет в два раза больше, которых можно остановить.
Юна захлопнула свой и уставилась на воробья. Не потому, что воробей предложила что-то сильно умное — эка невидаль, Юна сама бы додумалась до этой идеи не более чем через три минуты. Тем более, что «туда, обратно» — это теперь была чистая условность. Был уже второй, или третий день с тех пор, как они покинули Лешу Хряпова с Простофедей, и хотя за все это время вряд ли отъехали так же далеко от них, как за первый — от города, Леша Хряпов с Простофедей казались теперь такими же далекими, как город. Может быть, даже дальше. Юна бы не взялась утверждать с уверенностью, что они вообще были. Если бы не... нет, постой, а как же куртки? — Которые не грели вообще! в которых они уже две ночи ночевали на скамейках на каких-то полустанках — до которых их довозили какие-то непонятные электрички, у которых конечная была через две остановки после того, как в них влезаешь на станции, — к которой, в свою очередь, тебя подкинут по пять километров сомнительные грузовики (один был с хлебозавода, и Юна с Нисом получили от шофера по горячей буханке — которые, но уже холодные, они и грызли на этих скамейках).
Так что все окончательно перепуталось.
И тем не менее. А тем даже более: ни разу! За все это время воробей не захныкала, не запросилась к маме, и даже не указала беспризорнице Юне, что они заблудились. Предположим, они не заблудились. Трудно заблудиться, если с самого начала не знаешь, куда идешь, знаешь только, что ищешь, — а тогда все равно, где и искать. Но если оно не находится в первые три часа? Неизбежно приходят в голову мысли. У Юны было их уже штук пять — и она не переставала поражаться, искоса поглядывая на воробья. У воробья не было. Она вела себя спокойно. Можно было бы подумать, что ей все это нравится, — если бы не реплики, которые она себе время от времени позволяла. Например, сегодня утром, когда они выбирались со станции опять на дорогу, и Юна — от холода, конечно — принялась болтать и петь, она услышала от воробья — что? «Помолчи немного». — Еще пару-тройку было за эти дни в этом роде. Юна, слыша такое, лишь похмыкивала. А дело в том, что беспризорнице Юне нравилось все, что она не могла сама придумать. — А никогда в жизни она не могла бы придумать, или хотя бы угадать, что с т а к о й попутчицей ей придется искать Белого Ворона. Она бы могла придумать что-нибудь вроде себя; ну, в крайнем случае — Санты. Даже никогда бы не узнала, что такое бывает!!! — не встреть она тогда ее на крыше. И теперь ей нравилось: как воробей умывается из-под колонки в деревне, через которую надо пройти, чтобы выйти на трассу; как потом аккуратно заплетает мокрые косички. Как она заснула первой ночью на станции после Леши Хряпова и Простофеди — на лавке, нахохлившись, носом в воротник — Юна поняла, что будет драться не на жизнь, а на смерть. С полицейским, с кассиром, или с просто любым посторонним, — с любым, кто захотел бы разбудить воробья в эту минуту. Утром она про это забыла. Конечно, они бы все-таки поссорились, если бы воробей слишком бы сильно огрызалась с Юной и мешала ей делать то, что ей хочется, — но, вроде бы, воробью тоже нравилась беспризорница Юна. А главное — несмотря на путаницу в пути, ни по каким признакам, ни на одну секунду по ней нельзя было сказать, что ей хочется назад в город. Как будто внутри себя она с этим рассталась в один шаг; решительно и бесповоротно. Можно так сказать, что она оказалась вдруг большей беспризорницей, чем беспризорница Юна? — Когда в ней это произошло? — Не тогда еще, когда они ехали в поезде — нет, не тогда; а когда? — воробей вообще говорила мало; можно было не сомневаться, что и сейчас не скажет.
Поэтому они не поссорились. А наоборот. Воробей не мешала Юне особенно болтать, когда той того хотелось; а вместо того перешла дорогу и тоже подняла руку — что было и правильнее всего. Потому что Юна сама собой заткнулась, когда огромный рефрижератор с кабиной, поднятой на полтора метра над землей, волшебным образом войдя в невидимый контакт с протянутой над обочиной, опущенной вниз ладонью, стал вдруг сбавлять свой неудержимый ход. И остановился. Метрах в ста за воробьем; или перед — если считать с того места, где стояла беспризорница Юна.

9. КАК ВЫБИРАТЬ СЕБЕ НАПРАВЛЕНИЕ

— Куда вы едете? — запыхавшись, спросила Юна.
— А вы куда едете?
— Мы ищем Белого Ворона.
Юна резко оглянулась на воробья.
Разбалтывать тайну направо и налево? Она хотела еще тогда сделать Нису втык, после Леши Хряпова и Простофеди, но тогда не успела — воробей сама поняла. Или так показалось. Зря, стало быть, показалось!
Но потом она посмотрела на водителя — перегнувшегося через всю кабину, чтобы открыть им дверь, — снова на воробья — опять на водителя — в общем: потом. Беспрекословно полезла наверх, когда водитель убрался на свое место за рулем, бросив перед тем наружу им: — Садитесь.
Следом полезла воробей. Она уселась, устроилась и захлопнула за собой тяжелую дверь обеими руками. Водитель повернул ключ, нажал на педаль, машина завелась и тронулась — так плавно и мягко, даже незаметно! Они сидели вот на какой высоте! — дорога стремительно шла под колеса, через секунду уже скорость была та, на которой он только начал остановку.
Солнце било в лоб сквозь стекло — тут могло бы неправильно показаться, что тепло на улице — тогда как на улице было — только что от — туда: они знали сколько! Водитель опустил себе полупрозрачный козырек сверху стекла. Деревья бесшумно качали ветками, на которых было уже полно желтых листьев. Осень! Внимание Юны обратилось опять к водителю.
Он был вот какой уже: старый. Лет тридцать. Или сорок. (Тут надо заметить, что для Юны, как и для воробья, это было, в общем-то, одно и то же.) Волосы давно не стриженные — нет, не это; а вот, может быть, то, что он был слишком загорелый? А вот бороды у него не было. Юна, когда не могла сразу что-то решить, она бросала думать: обычно само сходилось. Так и в этот раз.
— А вы что, знаете, где Белый Ворон? — с места в карьер начала она.
— Не-а, — сказал водитель, — я не знаю. А вы анекдоты знаете? Скучно уже, я давно еду.
— А как вас звать? — спросила Юна. Ей что-то сразу не приходило в голову ни одного анекдота.
— Ну может Ваня.
— Ну может — как? Иван Петров?
— Не-а, — сказал водитель, — меня по-другому зовут.
— Ну как? Меня вот — Юна. А она — воробей, то есть Нис. А вас?
— Ну, меня — Винато Инету.
— Че-го?? — Юна чуть с сиденья не слетела. — Такого имени не бывает!
— Бывает. — Оп! машина мягко переехала через рельсы. Они ехали дальше. — Я индеец. Ну что, знаете вы анекдоты? А то я вас ссажу. Возьму кого-нибудь другого.
— Сейчас, — сказала Юна. Мозги у нее работали, как отбойный молоток. Как два отбойных молотка! — в две стены!!! — Смотрите: мальчик приходит к папе и спрашивает — папа, что такое альтернатива? Папа говорит: у тебя есть белая гладкая курица. Например, она тебе сносит яйцо. Мальчик говорит: это альтернатива? Папа говорит — не перебивай. Она тебе высиживает это яйцо. И у тебя появляется желтый пушистый цыпленок. Мальчик говорит: это альтернатива? Папа говорит: подожди. Вот, проходит время, этот цыпленок растет, и вот у тебя по двору ходят уже две белые пушистые курицы! Мальчик говорит: папа, а альтернатива? Папа говорит — я тебя ремнем! Слушай, когда взрослые говорят! Они ходят, ходят, потом начинают нестись... и вот спустя какое-то время у тебя по двору ходят двадцать белых куриц. Они несутся... И через месяц у тебя на летнем солнышке ходит несметное полчище куриц! Они несутся, бегают туда-сюда, жрут зерно и их становится больше и больше! Наступает осень, льет дождь. Во дворе появляется лужа. Куры ходят мокрые, грязные... Лужа становится все больше. Куры забиваются в курятник, лезут на шест... Они мокрые, грязные. Дождь все идет. Вода поднимается все выше. Куры перебираются на другой шест, подальше. Они уже не несутся. Многие тонут. И вот, спустя месяц, у тебя остается двадцать мокрых грязных куриц. Проходит еще месяц, и из двадцати выживают только две... — Папа, а альтернатива? — Утки, сынок.
Раздался сдавленный звук. Это теперь воробей чуть не слетела с сиденья.
— Это анекдот? — спросил водитель. — Не смешно. Высадить вас, что ли?
— Ага, — сказала Юна. Ей опять приходилось разрываться на два фронта. С одной стороны — воробей, которая так хохотала, что это становилось небезопасным: вся красная, старалась сдержаться, и чем больше она старалась, тем меньше у нее это получалось — она могла, на каком-нибудь ухабе, вылететь вообще за дверь! И с другой — водитель, который был, видно, совсем дурак — не такой, как Простофедя, а настоящий. Такой, что просто не может говорить неправду! — ...Эй, нет, подождите! Я вам потом другой расскажу — сейчас вы сперва скажите. Как это — вы индеец?
— Очень просто, — ответил Винато Инету. — Раз вы не хотите анекдоты рассказывать, тогда я пошел кушать. Потому что — чего так ехать, скучно.
И действительно, машина сбавляла ход. Справа по борту стояло кафе — расписное, деревянное, с коньками на крыше. Дурак не дурак — а очень ловко Винато Инету зарулил на площадку перед ним, где уже стояли одна или две машины. И остановился, носом чуть-чуть не доехав кузова впереди стоящей — миллиметраж!
— Выходите. Вот, видели? кафе. Я кушать пойду. Все равно не можете ничего рассказать, тогда чего и ехать.
— А нас с собой возьмете?
Это сказала воробей. Глаза у нее блестели — ей даже пришлось вытереть слезы: вот как она смеялась!
— Да? — сказал Винато Инету. — Ну ладно, пойдемте. Выходите только все равно: я вам сюда не понесу!
Они полезли наружу. Воробей, которую еще до сих пор колол тоненькими иголочками смех — и Юна, которая в рот воды набрала. Нужно было немного очухаться. Слишком все быстро тут происходило.
В кафе, когда Винато Инету принес поднос с пельменями, они так взялись их молотить, что Винато Инету даже ложку ко рту не донес. — Ну вы даете! — сказал он. — Вы что, одним хлебом питались?
— Мм, — отвечала Юна, наворачивая за обе щеки. — Два дня.
— Так вы меня так объедите. Не, я с вами дальше не поеду! Вон, смотрите, тоже шоферы сидят. Идите лучше к ним. Они вам еще пельменей купят.
Юна отодвинула пустую тарелку.
Глаза у нее тоже заблестели, как у воробья. Она чувствовала себя сытой — и в голове у нее все сложилось, чего до этого ей не хватало. Тем более, что воробей опять признавала ее старшинство и превосходство. Краем глаза Юна улавливала: она смотрела на нее сейчас почти как раньше на Лешу Хряпова. Это потому, что Юна ее рассмешила. Хорошо: пусть ненадолго. Юна успеет.
— Больше не хотим, — сказала она. — То есть, спасибо. Нет. Мы с вами поедем.
— Да? — сказал Винато Инету. — Чего вы тогда расселись, вставайте да идите! Времени уже сколько — уже ночевать через час останавливаться!
— Прямо — через час, — сказала Юна. — Через два, самое меньше.
А действительно, спускались сумерки.
Через час ли, через два, свет фар пока недалеко разбавлял пролитую в воздух, но быстро густеющую синь. Ровно журчала машина; дорога все шла под колеса, навевая сон. Юна периодически выключалась, но сразу спохватывалась и взглядывала на воробья — если та и спала, то с открытыми глазами. Потом в звук мотора вплелся еще какой-то звук.
А это Винато Инету что-то гудел себе под нос. До этого времени они ехали молча — и Юна молчала: это была передышка, раз Винато Инету почему-то не просит рассказывать анекдоты.
Тут она почувствовала: хватит. Иначе она заснет окончательно. И не сделает чего хотела.
Юна встряхнулась. Подобрала под себя ноги, сложила их крестом, — и решительно развернулась на сиденьи, к Винато Инету лицом.
— Что вы поете?
— Пою. — Гудение кратковременно прекратилось. — Вы же не рассказываете ничего. И чего я вас брал? Все равно один еду.
Юна шмыгнула носом. — Спойте погромче, — предложила она. — Мы вас послушаем.
— Чего слушать? Я слов не знаю.
— А про что? Песня — про что? Хоть это вы знаете?
Винато Инето что-то буркнул.
— Че-го?.. — Кажется, Юна сегодня уже так говорила. — Я не услышала! Про крысу?
— Про боевую крысу, — сказал Винато Инету. И опять загудел.
Юна шмыгнула носом еще раз. Нельзя было останавливаться. И она взяла быка за рога:
— Расскажите про индейцев. Вы сказали днем — вы индеец.
— Чего рассказывать? — Винато Инету переключил фары с дальних на ближние. Вжжжих — встречная машина унеслась под левый локоть. — Индейцы все ушли, — опять переключая на дальние. — Чего про них рассказывать?
— Куда ушли? — спросила Юна. — А где они были? А вы почему не ушли?
— А я почем знаю? — Винато Инету резко нажал на тормоз. — Всё, мне это надоело, — сообщил он. — Сидят, едут... молчат. Я уже чуть не заснул один раз. Утомили уже. Вылазьте!
Машина съезжала к обочине. Потом она остановилась. Юна с воробьем переглянулись. И остались на месте.
— Вылезай! — Винато Инету повысил голос.
Ничего не поделаешь, они стали выбираться. Юна чувствовала себя, спускаясь за воробьем с высоких ступенек, как дурак. Сорвалось. Что она придумала, то сорвалось теперь совсем.
Они захлопнули дверь. И стояли, переминаясь с ноги на ногу.
Машина тоже стояла.
Потом они услышали, как хлопнула дверь с той стороны.
Обойдя кабину, появился Винато Инету. Он что-то нес в руках. — Оладьи буду делать, — объяснил он. — Не наелся я. Всё из-за вас!
Положив все, что нес, на землю, прямо у колеса, он отодвинул воробья локтем и открыл дверь в кабину. Стал там копаться под сиденьями. Потом встал на нижнюю ступеньку и дальше копался. — Вот. — С торжеством соскочив со ступени, он предъявил им пустую консервную банку из-под килек с отогнутой крышкой, держа ее как за ручку. — В этом жарю, — объявил он. — Как раз по размеру. Вкуснее, чем хлеб, получается. И в магазин не надо.
Воробей подумала, что на этом она, когда сидела, должно быть, стояла ногами. Тем временем Винато Инету, присев у колеса, разжигал что-то, похожее на примус. Это и был примус. Он поставил сверху консервную банку и вылил в нее подсолнечное масло из бутылки. — Вот, — еще раз с торжеством сказал он. — На. — Он дал воробью литровую банку, в которую засыпал муки и воды. — Мешать будешь.
Масло зашипело и стало переливаться через край консервной банки. Винато Инету сдернул банку с примуса — и сейчас же запрыгал, дуя себе на пальцы. — Лей, чего стоишь! — закричал он воробью.
Воробей плюхнула в консервную банку, стоящую на земле, жижи из стеклянной банки — которую она не домешала. В банке еще раз зашипело. Винато Инету подхватил ее и поставил опять на огонь.
— Вот сейчас будет оладья, — приговаривал он. Потом присел перед примусом, расставив колени и упираясь в них ладонями, как будто собирался в туалет по-большому. Но вместо этого стал одной рукой, очень неудобно, копаться в заднем кармане штанов. — На! — Он сунул что-то беспризорнице Юне. — Читай сама. Раз ты такая умная. А я тут ничего не разберу.
— Че...
Юна тоже присела. Свет от примуса был такой слабый, что она ничего не могла разглядеть. Бумажке этой было, наверно, сто лет! Истертая на сгибах, исписанная, к тому же, с обеих сторон карандашом, она, должно быть, претерпела три стирки вместе со штанами Винато Инету прямо в этом кармане. — Бо... е... Боевая? — Юна сунулась так близко к примусу, что чуть не обожгла себе нос. — Боевая Крыса? Бы... ы... был... индейцем?
— Потом почитаешь. — Винато Инету попытался выдернуть у нее бумажку — но Юна была начеку: она вскочила. — Да потом! В кабине свет. Ой — оладья сгорела! Все из-за вас.

Спустя какое-то недолгое время, нужное, чтобы пожарить поллитра оладьев, они сидели в кабине. Был свет. И печка — которая была не печка, а просто решетка на панели. Но грела хорошо — так как на улице было уже холодно. Еще огурцы. И оладьи. Больше ничего. Воробей и беспризорница Юна не хотели оладий, так что они только съели по одной, найдя их, действительно, не хуже любых других оладий — может, это свежий воздух так на них подействовал? На Юну с воробьем или на оладьи?.. Ну ладно.
Так что Винато Инету один уминал все, как экскаватор, хрустя огурцами. — И слушали то, что беспризорница Юна читала по слогам с бумажки, — причем Винато Инету слушал с не меньшим любопытством, чем остальные.
Вот что она прочитала.

enatramp@mail.ru — Tue, 25 Mar 2008 13:56:49 GMT

5. ИСТОРИЯ ПРО КАТЮ КУКУРУЗУ

— Видишь, у нас ничего нет. Разве что ветром чего-нибудь надует? А Катя Кукуруза — разве ей такое нужно? Катя Кукуруза! Ей и дворца было бы мало — то есть не ей: ей вообще ничего было не надо. О, Катя, Катя, Катя Кукуруза! Дураки мы с тобой, Федька, ничем не запаслись, ничего не нажили, не сумели, пусто, как в консерве.
И тем не менее, Катя Кукуруза не отказывалась со мной гулять. Даже напротив: казалось, ей это нравилось. Всякие бандиты, и врачи, и директор училища, и какие-то еще, уже совсем незнакомые мне морды... Городок у нас маленький, так что эти последние, видно, приезжали издалека. Все они не давали пройти — приходили и вставали, со всем своим добром, загораживая ей дорогу. О, Катя, Катя Кукуруза. А она — она шла со мной. И все разлетались. Все они — как от сенокосилки — со всеми своими вещами. Стоило ей взмахнуть вот так своими длинными белыми волосами — и их сдувало в ту сторону, в которую она взмахнула.
Никто не знал, где она живет. Даже я, Перекати-Кукуруза! Мы с ней встречались всегда одинаково; на главной площади города. Город у нас называется Николаев. Там стоят лучшие в мире автоматы с газированной водой за три копейки. Вот ими я ее и поил, когда ей хотелось пить. Половину воды я сливал, чтобы было побольше сиропа. У кого угодно слиплись бы кишки от такого количества сиропа, которое мы выпивали в те дни — у кого угодно, кроме нас с Кукурузой. Иногда я задерживался, зарабатывая эти медяки, — и тогда, подходя, видел издалека пару-тройку охотников до кукурузиных улыбок; обычно они прятались — кому охота быть снесенным волной? — когда Катя срывалась и шла мне навстречу — как прогулочный катер. Кое-кого, конечно, приходилось и разбрасывать. Катя была сильная, от оплеухи ее расцветали цветы, которые не увядали до следующего лета. Мне она говорила — зачем? тебе же здесь жить. Бывало, однако, я возвращался, проводив ее на трамвай — трамваи она останавливала как такси, протянув руку поперек рельсов — в сопровождении целого эскорта. Все они меня знали и не решались нападать — после прогулок с Катей Кукурузой у меня был такой прилив сил, что не слабо было мне перевернуть машину. Вот они и остерегались — берегли свое добро. Пока наконец не случилось по-другому.
Пока наконец однажды мы с ней возвращались утром, прогуляв всю ночь — и увидели их. Через два часа мне надо было на работу. Было ясно, как день — они никогда не видели Кати Кукурузы, их привезли и поставили здесь, тому, наверное, не более часа. Я сказал ей: «Катя, уходи» — она ответила: нет; задала она мне задачу. Пришлось объяснять. Я сильно вырос за то время, пока мы встречались; и в физическом отношении; наконец, оглядев меня, она поняла, что я справлюсь. Повернулась и пошла в обратную сторону, не оглядываясь, — а я пошел к ним, опасаясь, что иначе они пойдут за ней — о, Кукуруза!
Дело было под фонарем. Я их расшвырял. Их было восемь —ну, около того, не меньше. Что у них было в руках — не видал; но точно они были не с пустыми руками. Вдруг все разбежались. Я один. Поворачиваюсь, а передо мной стоит Катя в платье. Я сказал ей: Кукуруза — уходи. Она стояла на месте и смотрела на меня. Никто так не смотрел на меня в жизни. Тогда я повернулся и пошел. Чувствовал я себя неважно. Штормило — и морская болезнь: что ни шаг, то, казалось, стошнит, от всех этих сиропов. Неприятнее всего попало по спине — руками шевелить было трудно, так я и шел, не шевеля руками. Куда? — в больницу, вот куда. Неподалеку была одна; но когда я пришел, врач сказал, что сегодня выходной, и посоветовал мне вызвать скорую помощь. Когда я повернулся — он ойкнул; но я уже ушел. В другой больнице мне вынули из спины нож. Я с ним шел всю дорогу. Спите, девчонки. Слышите — ветер.

6. ПРИНОСЯЩИЙ МЕРСЕДЕСЫ

— Вставайте! Вставайте! Вставайте! Вставайте!
Беспризорница Юна и воробей по имени Нис проснулись вместе на полу.
Это была первая настоящая ночь, которую они провели вместе. Провели они ее так, как не снилось никогда в жизни не только воробью, но и беспризорнице Юне: на какой-то куртке!
Не в этом дело, а вот: они были довольно-таки далеко от дома, что Юниного, что воробьева; без разницы. И они были. Вот; они проснулись. На какой-то куртке; а укрываясь какой-то другой курткой. Они выспались. Что-то хорошее случилось с ними вчера.
А именно то! они ехали, и они уехали, и они выспались. Они преодолели трудности — не только Юне не было чего стыдиться перед воробьем, но ведь и воробью, пожалуй, было чем гордиться? Пожалуй? Беспризорница Юна обнаружила в себе уважение к воробью: девчонка, «ниис...» — а даже не стала там как-нибудь плакать, или страдать. Как она держалась вчера — нормально. Даже ей захотелось это воробью сказать; только она не могла придумать, как. Затруднительно было придумать — потому, что холод ворвался в дом, выпуская взамен тепло, которое ночью они надышали. А в двери, застилая солнце, тоже хотевшее ворваться, стояла как по трафарету вырезанная фигура, и это был Простофедя, добряк, и он повторял сто раз подряд:
— Вставайте! Вставайте! Вставайте! ВСТАВАЙТЕ!
Хоба-на!
Юна, махом, села. — Мы уже встали, — сообщила она в дверной проем. — Не надо орать.
Простофедя ступил в дом — дверь не закрывая. Сразу стало тесно. — Не видно, — сказал он, оправдываясь. — Там, — он указал бородой. — Солнце. Погода хорошая.
Воробей тоже села. Косички у нее расплелись, и она стала их по одной заплетать. Юна с ней переглянулась. — А где этот? — опять повернувшись к Простофеде.
Она, увидев воробья, вспомнила про то же, что и воробей. Катя Кукуруза... При свете дня эта история как-то потускнела. Уже не производила того впечатления, которое произвела ночью. На Юну.
— Хряпов пошел за грибами. Сейчас придет. Свинухи, — сказал Простофедя, с ударением на «у».
— Свинухи! — фыркнула Юна. — Тоже скажешь.
— Свинухи, — упорно повторил Простофедя. — И зелёнки. Тут их много. Сейчас, ведро наберет и вернется.
— У вас же не было ведра. — Юна вскочила. Она чувствовала необычайный прилив сил.
— А теперь появилось! — раздалось снаружи дома. Юна посмотрела на просиявшее — может, оттого, что солнечный луч наконец упал на нее? — лицо воробья.
— ...А колбаса есть? — завопила она так, что было на улице слышно.
— Сама ты колбаса! Вылезайте скорей, поглядеть, каков улов! Вы такого не видали!
Так они и посыпались на улицу взапуски, — Юне причем захотелось пройтись колесом, не знаю, как и сдержалась. Может быть, потому, что она не умела ходить колесом? Я, в общем, не помню, умела она ходить или не умела. На улице стоял Леша Хряпов. Теперь, под солнцем, по-осеннему ярким, было хорошо видно, какой он. Вот он какой: в резиновых сапогах и рубахе, связанной на животе узлом. С рыжей бородой. Простофедя был точно такой же, только борода темнее. Но все-таки они были разные. В руке Леша Хряпов держал ведро, доверху уложенное мокрыми бурыми шляпками. А другой рукой он похлопывал по боку...
— Хоба-на!!!
Юна стала ходить вокруг как кот. Как тигр. Осматривая и дотрагиваясь — пальцем! В отличие от воробья, которая как стояла, так и стояла со своими косичками. — Где она была? Тут же ночью не было — мы ночью тут всё обходили! Ты ее в лесу прятал?
Молниеносно она повернулась к Леше Хряпову. — А она... ездит?
— Какое — в лесу, — Леша Хряпов поставил ведерко на землю и небрежно пнул его ногой. — Ведерко прикатилось. Было б два — мы бы с Федькой пошли, два ведра набрали. А так я один пошел. И она прикатилась. Ветер ночью был. Или что? Я похож на человека, у которого есть машина?
Юна оценила: — Не похож, — вынуждена была она признать. На лысого толстяка Леша Хряпов, точно, не был похож — со своими загорелыми мышцами живота, выглядывавшими из-под небрежно увязанной рубахи. Юна передернулась; холодно же уже! Но тут же про это забыла. Машина была еще та: самолетного цвета, вся помятая; боковое стекло было залеплено по косой синей изолентой. На фоне ослепительно синего неба, запаха елок, белой избушки, железных рельсов — она была ПРЕКРАСНА. — А она ездит? ...А п о к р у т и т ь — дашь??
— Дам покрутить — и тебе, и — как тебя зовут? — Нис, — сказала Юна. — Ее зовут — Нис. — ...И Нису. Хотя — что крутить? Вдруг не ездит. Я же не знаю.
— Ври побольше... — Юна с подозрением уставилась на него.
— Проверим?

И вот они ехали все в машине. Машина была — «Нива»? или «Ока»? — не знаю марки, да и Юна, как я понимаю, хоть и строила из себя знатока, тоже ни в чем таком не разбиралась. Но очень старая. Пахло в ней, если сидеть, бензином — протечки. А Леша Хряпов не был похож на человека, у которого есть машина. Он не был похож даже на человека, который умеет водить машину.
Юна с Простофедей сидели на заднем сиденье. Юна — ей хотелось покрутить. Но была не ее очередь. Нис — да: воробей по имени Нис! — сидела сейчас за рулем, то есть за баранкой. Перепуганная насмерть Нис — вцепившись в руль — вела эту дребезжащую машину. У нее ПОЛУЧАЛОСЬ. Ехали они, правда, медленно-медленно, со скоростью тридцать километров в час, — можно себе представить, каково было скучно на заднем сиденьи беспризорнице Юне. С Простофедей — который, хоть и был добряк, был порядком-таки скучноватый. Он нагнулся к Юне и спросил:
— Сколько тебе лет?
— Тридцать, — отозвалась Юна, ерзая на сиденьи. Она думала о скорости.
— А куда вы едете? — спросил Простофедя.
— Мы... — Юна запнулась. Говорить про Белого Ворона ей с утра что-то не хотелось. — Едем, — неопределенно сообщила она.
Простофедя отогнулся. Но потом опять нагнулся. Видно, ему тоже было скучно ехать со скоростью тридцать километров в час:
— Что ты делаешь сегодня вечером?
— Вечером... — Юна не выдержала вежливости. — Дайте я!!! — закричала она.
Произошло это в тот самый момент, когда Леша Хряпов, прыская в бороду, ткнул воробья в бок. Воробей, едва живая от ответственности, правда, не выпустила руль — но руль вильнул — машину тряхнуло — все клацнули зубами — кое-кто прикусил язык — а Леша Хряпов тогда просто одним движением поднял воробья и пересадил на свое место — воробей так и осталась с невидимым рулем в неразжавшихся от напряжения руках: — Нет, дайте я!
Он не был похож на человека, который умеет водить машину. Он был похож на человека, который умеет выжимать газ. Машина рванула, подскочив на пробоине асфальта. Ее бросало от обочины к обочине — пока Леша Хряпов жал на то и на это, каким-то образом удерживаясь от того, чтобы не свалить их всех в канаву... У беспризорницы Юны захватило дух.
Солнце прыгало по небу, как сумасшедшее. Деревья и поля неслись мимо и проваливались в тартарары. Не верилось, что ЭТА машина может дать ТАКУЮ скорость. Сейчас, вот сейчас развалится!!! — придется им всем с той же скоростью бежать по колдобинам, неся то, что осталось от кабины, на своих плечах! Воробей, сидящая впереди, не визжала, как можно было ожидать от девчонки, — она онемела. Она держалась за сиденье. Косички у нее расплелись. Куртка Леши Хряпова — которую Леша Хряпов снял и повесил одной рукой, когда он садился за руль — была у нее на плечах. Может быть, она уже просто умерла? — Она и сама не знала.
Хорошо еще, что дорога...
А дорога...
Дорога была такая, как предугадала накануне беспризорница Юна. На ней, правда, еще оставался асфальт. Но никого не было, потому что это была брошенная дорога — потому что рядом, неподалеку, была давно уже другая новая большая дорога, так сказал Простофедя. А здесь — заросшие поля с каймою леса паабапал — что значит — по обе полосы, то есть стороны — этих сменяющихся разноцветных полей.
Так они приехали в город.

7. ПОХОЛОДАЛО

Погода изменилась за два дня. Солнце все так же сияло, но уже не грело. Клены показали свои красные пальцы. Каждое утро было холоднее, чем предыдущее. Нис, Простофедя, Юна и Леша Хряпов гуляли по улицам города. То есть это Леша Хряпов водил их всех. Они заходили во все кафе и съели все мороженое в городе. Воробей даже немного заболела орлом. Я, конечно, хотела сказать — горлом. Воробей и беспризорница Юна ходили в одних трусах. Шутка. Они ходили в тех самых куртках, на которых тогда спали. Куртки были им велики. Они ходили с закасанными рукавами.
У Леши Хряпова на каждом углу были друзья, он то и дело отрывался от компании, чтобы поговорить с кем-нибудь. А они тогда ждали его в нескольких шагах. Но он недолго; возвращался к ним и говорил: «Пошли!» — и они шли. Потом, когда они обходили уже все улицы этого города, они заходили в магазин и покупали себе еду. И Леша Хряпов говорил: «Пошли!» И они шли домой.
А дом был не дом, а мастерская. На полу там валялись стружки, и стояли доски всякие в углу, и заготовки для мебели. Там была маленькая двухконфорочная электроплитка, они заходили, Леша Хряпов бросал еду и говорил: «Федька, готовь!» И Простофедя, одетый в кухонный фартук, готовил на электроплитке еду. Вкусную. Например, яичницу. Мебели в мебельной мастерской не было никакой. Но кровати были. Беспризорница Юна с Нисом спали на одной, а на другой спал Простофедя, а Леша Хряпов спал на полу. Еще в мастерской были какие-то свитера. Нису дали один, вместо ее платья, а беспризорница Юна выбрала себе другой. Вечерами они разговаривали о том и о сем, но беспризорница Юна вспомнила про тайну и помалкивала про Белого Ворона. Нис тоже. Как рыба.
Так что они разговаривали немножко про город. Про школы, какие есть в этом городе. И в том, — то есть в том, который сейчас. Судя по всему, они не очень отличались в обоих случаях. Про погоду еще разговаривали. Что осень. И на второй или четвертый вечер, еще они не собирались ложиться спать, Юна сказала:
— Всё, нам надо ехать.
Все замолчали и стали смотреть на нее. Потом Леша Хряпов сказал:
— Надо так надо. Жалко, что машины больше нет, мы бы вас завтра утром отвезли. За город.
— А где-е? — спросила беспризорница Юна. — Машина, которую вам... на которой мы...
— Он ее продал. — Леша Хряпов кивнул на Простофедю. — На что, ты думаешь, мы тут всё это ели? — мороженое...
— А тебе? А вам? — сказала Юна.
— Мы еще что-нибудь поймаем. Может, мотоцикл? — а, Федька? — Простофедя кивнул с важным видом.
Леша Хряпов повернулся к воробью и беспризорнице Юне.
— Мы в поезде ехали. Видели, как проводник протащил вас через все вагоны. Нам как раз надо было выходить. Немного дальше. Там станции нет, поэтому мы все время снимаем стоп-кран в этом месте, когда едем. Так что у них было два стоп-крана на небольшом участке пути. — Леша Хряпов засмеялся. Но вдруг стал серьезен:
— А потом вы к нам сами пришли. И сказали, что ищете друга. И мы решили постараться стать вам друзьями. Надеюсь, у нас получилось.
— Угу... Получилось, — сказала Юна. Они с воробьем переглянулись.
— Спать, — сказал Леша Хряпов.
А утром они проснулись. Оделись во все эти свитера и куртки, — теперь обе были похожи на самых настоящих беспризорниц. Ничего у них с собой не было. Колбасу уже тоже всю съели. Леша Хряпов и Простофедя провели их до остановки и посадили в автобус. Который должен был вывезти их за пределы города. Автобус тронулся — а Леша Хряпов и Простофедя остались на остановке.

enatramp@mail.ru — Mon, 24 Mar 2008 21:23:29 GMT

беспризорница юна и морские рыбы
сказка

книга третья
Необычайное путешествие
воробья по имени Нис
и беспризорницы Юны,
и что они там нашли,
и что потеряли

Часть 1
ВПЕРЕД, ЗА БЕЛЫМ ВОРОНОМ

1. ПЕРВОЕ В ЖИЗНИ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Поезд, идущий темной-темной ночью по черному-черному лесу. Рельсы разрезают его, как например такой торт... да? Вот разрезать его на две половинки. Ага; ну вот только теперь еще представим ползущую по этому тонкому разрезу пчелу, а еще лучше муравья. А торт пусть будет величиной с дом! Вот; тогда получится что-то вроде того, как этот поезд полз по этому лесу: трепеща; не чая... ну, чая, чая, который пьют! — ни чая, говорю, ни кофе, чтоб запить этот уж-жасно сладкий и такой... черный... Кто черный — кофе?..
Да лес!!!......
Ладно; это я от радости; а поезд — он ехал себе; а лес — был никакой не торт. А стена! — и эта стена волшебным образом расступалась, распадалась на две половинки, напра-а... во! — и нале-е-е-е... во! — по мере того как поезд мчится — у-у-уууу! дым из-под колес, из всех труб искры, — ничего не боясь, куда ему надо. Но вдруг он стал останавливаться.
Почти шагом — и, по мере того, как смолкал грохот колес, вспугнутая до этого, выползала змеей из-под рельсов и поднималась над ним на хвосте, распуская бескрайнюю мантию, тишина. И огромная, черная-черная ночь приняла в свои объятья — поезд, что черепашьим ползком взобрался на пригорок и тут остановился совсем.
Такой пригорок, поросший мягкой, уже уставшей от дымного, длинного лета травой — до самого низа, где, внизу, не было реки или озера? — поди знай наверняка, в темноте. Ни реки, ни озера, ни асфальтной дороги, желающей поднырнуть под железную (так тоже бывает)? Ни какой-нибудь даже захудалой станции!.. А тогда непонятно, с чего бы ему останавливаться в таком месте в глухом лесу посреди черной ночи — когда...
Открылась дверь в каком-то вагоне посередине состава. В девятом, вот в каком: где едет начальник поезда! — и из этой двери, под зад коленом, вылетела маленькая фигурка — и умудрилась на лету одной рукой скрутить назад фигу, а другой вставить в зубы и затянуться один раз сигаретой!
Но тут она так треснулась задом об эту ничего себе мягкую траву, что сигарета улетела куда-то как пуля, а сама — кубарем покатилась вниз, под пригорок, где — теперь понятно? — на счастье, не было ни озера, ни речки! А уж в дверях вагона барахталась в сильных руках другая, еще меньше, и, успев только пискнуть:
— Я ни-ис..! — выпорхнула, как птица воробей, но не взлетела, а тоже покатилась.
Дверь захлопнулась, и поезд тронулся, и через две минуты уже не было ничего, кроме черной ночи, затерянной в черном глухом лесу — ну, еще и рельсы, в которых, если приложить ухо, долго можно ловить перестук колес, уносящих поезд все дальше и дальше.
Тогда над темнотой пригорка взвилось не слишком-то вежливое:
— Гавна не жа-а-алко-о-о! — Ах, вряд ли кто-то из владельцев мог расслышать гневный клич! И словно поняв это и этим раздосадован, голос решительно взял гораздо ниже: — Ну, ты чего разлеглась?.. не выспалась ты, что ли?..
— Я нис...
— Слышали уже, — отозвался бесцеремонный голос, — давай, пошевеливайся!.. Крути педали, пока не дали!..
Ну, здравствуй, беспризорница Юна!!!
Я даже сейчас сама закурю, хотя давно уже бросила, — постой; сколько же..? Десять лет. Да, десять лет прокатилось, как два пальца об ас...фальт, — а у них-то только ночь того самого утра, когда беспризорница Юна и воробей по имени Нис влезли в медленный поезд, выезжающий из города, пересекая так называемое большое кольцо, то есть автомобильную кольцевую, и весь день пролежали вдвоем в одной узкой и глубокой багажной полке над дверью в пустом купе, куда им сразу посчастливилось заскочить, — так что еще неизвестно, больше ли я отдалилась от беспризорницы Юны за эти десять лет, проведенных черт-те-где, чем сблизились беспризорница Юна с воробьем за этот день, проведенный бок о бок?..
Да, похоже, их здорово сблизило — особенно вот сейчас, когда из тьмы в ответ на эти воинственные команды послышалось безмятежное журчание.

Беспризорнице Юне оставалось лишь фыркнуть.
А кто виноват? Что в то время, как она заснула, едва лишь ее бок коснулся багажной полки, так что даже коленки остались висеть над дверью, и всякому вошедшему в купе достаточно было бы одного взгляда вверх, чтобы выйти на цыпочках и вернуться через десять минут в компании начальника поезда, — в это самое время воробей лежала, забаррикадированная ею, в дальнем углу этой жестяной коробки, ниоткуда не видная и сама не видевшая ровным счетом ничего, глотала пыль и предавалась горьким размышлениям о том, как попалась она, воробей, — угодила в самую ужасную, самую тесную клетку, из которой нет другого выхода, кроме — и тут ее начинало так трясти от страха, что весь вагон содрогался, — кроме как к папе и маме; она ничуть не сомневалась, что сейчас, вот сейчас купе распахнется, и в дверях встанут папа и мама:
— Посмотрите на нее! Ну, теперь мы тебя выведем в люди, — конечно, ее и раньше наказывали, но никогда еще в своих проступках она не заходила так далеко, как недвижимо запертая в этой пыльной и узкой коробке;
— и тут же она очутилась в школе, и уже не папа и мама, а учительница, поставив воробья посреди класса, говорила, показывая пальцем:
— Посмотрите на нее! Кем это она себя возомнила, — чтобы отпустить ее на место в недоброй тишине, лишь предвкушающей перемену, когда можно наконец накинуться вместе на воробья и пихать, и стрелять в нее «модэлкой», потому что когда еще кто, вместо того чтоб сидеть в школе в учебный день, попадался в тесной и пыльной коробке?..

2. ПРИЯТНО ПОЗНАКОМИТЬСЯ

А теперь остается добавить, что Нис лежала в глубине багажной полки, не зная ничего и лишенная всякой поддержки, не имея во рту маковой росинки, не заснув ни на минуту (она сперва попыталась; и ни у нее чего вышло. Не. — От отчаяния она стала думать по-воробьиному), не смея вздохнуть или шевельнуться — а сколько ей раз хотелось выскочить и закричать, чтоб уж скорее все началось? — ровно десять часов без передышки. Все это время Юна спокойно спала (если кто забыл, где она провела предыдущую ночь — пусть читает «Начало»). С девяти утра, когда они вскочили в этот поезд — и до семи вечера, когда в пустом купе наконец-то появились пассажиры.
Папа, мама и двое толстых и крепких детей, с щеками, как яблоки, — в точности таких, какие не проходили мимо воробья в ее школе и классе!
Воробей. Сейчас. Они. Захотят поставить наверх свои сумки — потом наступит молчание на две секунды — потом оглушительный голос...
Они просто запихали их под сиденья. А сами сели сразу есть: огурцы, вареную курицу, консервы из скумбрии — нос воробья улавливал все запахи. Дети — это были мальчик и девочка — затеяли ссориться и драться; мальчик ударил девочку кулаком; тогда девочка специально опрокинула на него лимонад. Взрослые стали орать на них и надавали обоим оплеух; потом все вместе принялись играть в карты. И ТОГДА СЛУЧИЛОСЬ УЖАСНОЕ.
Ей и всего-то требовался какой-нибудь глоток, чтобы утолить жажду, а последний раз она вообще пила — когда?.. вчера вечером? Словом, ей вдруг очень сильно захотелось — внезапно, то есть не внезапно, а уже давно, ЕЙ ВООБЩЕ ВСЕ ВРЕМЯ ХОТЕЛОСЬ!.. но она думала... но теперь было поздно.
Она почувствовала: еще минута — и конец. Воробей зажмурилась. Нет! Нет!! Раз, два... два с половиной... Два на ниточке... И по-след-ня-я се-кун-доч-ка...
— Я лезу наверх! — вдруг объявил толстый мальчик внизу, бросая свои карты.
— И я наверх! — закричала девочка. Можно было и не смотреть.
Настала мертвая тишина.
И в этот критический миг беспризорница Юна проснулась. Она свесила голову и увидела поднятые к ней четыре лица — в другое время как яблоки, сейчас каждое было как булка — довольно-таки длинный батон.
— Здрасьте, а это вы тут теперь едете? — сказала беспризорница Юна.
Она сбросила ноги вниз. И моментально оказалась на полу... Однако когда с багажной полки выглянула вторая голова — с косичками! — осторожно, но очень-очень быстро воробей стала спускаться — лицо у мамы сделалось белым, как скатерть; папа стал пунцовым, будто в горле у него застряла кость от скумбрии. Что касается детей, то они дружно позеленели — от зависти?
— Ну покеда, — сказала Юна, — ...покедова! — поправилась она, сочтя, что попутчики заслужили более вежливого обхождения, но затем, не тратя времени, шмыгнула за дверь. «Быстрее!» — прошипела она воробью в ухо, увлекая ее за собой по узкому, застеленному ковриком коридору, в конце которого маячило зеркало.
— Я не могу, — сказала воробей. — Мне нужно в туалет.

3. КАК ИСКАТЬ СЕБЕ ДРУЗЕЙ

Беспризорница Юна приняла молниеносное решение. За ними, пока что, никто не гнался. Она толкнула дверь напротив зеркала, до которого они как раз добежали:
— Давай, только по-быст... — Она запнулась. И еще раз толкнула — посильнее.
Дверь была заперта.
Беспризорница Юна и воробей Нис посмотрели друг на друга. — Ну хочешь.., — Юна задумалась, — иди в тамбур! Я посторожу. — Воробей не сдвинулась с места.
И правильно сделала — двери за ними распахнулись, и в тамбур прошествовала целая орава спортсменов — из вагона, из которого и они только что вышли — а навстречу им такая же орава протопала, видно, из вагона-ресторана; но прежде чем они разминулись и тамбур закрылся, Юна, испустив сдавленный вопль, еще более молниеносно совершила заныр под топающие ноги — и вот, в руке ее ЖЕМЧУЖИНА! — огромнейший бычок, почти целая сигарета, и на конце ее тлеет красный цветок — упоенная успехом, Юна затягивается и выпускает в лицо воробью, один за другим, три клуба дыма!
Но затем ей стало воробья жалко. Та стояла бледная — сразу было видно, она сдерживается из последних сил. Юна дернула дверь. За ручку: — Надо найти проводника! — вспомнила она. Где-то она что-то такое слыхала. — Он ее запер на станции.
Однако, видимо, встреча с проводником не очень Юну прельщала — иначе отчего бы, вместо того, чтобы пойти поискать его, как это следовало из ее собственных слов, она, сжав сигарету в зубах, повернулась к двери туалета спиной и стала колотить в нее пяткой, довольно-таки развязно приговаривая: — Лысые дураки! Открывай, если не хочешь, чтобы тебе подпалили твой паршивый по... — Пятка ее встретила пустоту.
А затем она почувствовала, что, вместе с сигаретой и со всеми словами, которые она уже сказала, и с теми, которые только собиралась, ее поднимает в воздух. — О-о!.. — Это и был проводник. Двух метров ростом, в фуражке, синей форме и погонах с паровозиками. С усами и пышно выбивающейся из-под фуражки шевелюрой.
— Девчонки. — Он ловко словил за шиворот воробья, которая бросилась под его локоть в освободившийся туалет. — Девчонки! — Он перевел взгляд с беспризорницы Юны, болтающейся в его левой руке, на воробья в правой. — Вы из какого купе? — Он легонько потряс их, отчего у обеих лязгнули зубы.
— Из пятого, — угрюмо сказала Юна. — Чего ты вцепился? Пусти ее в туалет!..
— А тебя? Тебя я тоже должен пустить? — Он меланхолично поболтал Юну с Нисом в воздухе, словно прикидывая, не столкнуть ли их лбами, — и мягко, как на лифте, приземлил на пол. — Ну, пойдем к вашим родителям. — Он вздохнул. — Может, они мне заплатят штраф... За противопожарную безопасность. А?..
И они пошли, на коротком поводке из собственных воротников, причем даже Юна, сколько ни хорохорилась и собачилась: «За что это штраф» и «Не имеешь права», понимала, что их дело — табак.

— А через минуту: «Вот они! Вот они!!» — оглушил их вопль детей; в то время как их папа и мама, уже нормального цвета, пыхтя и отдуваясь, повторяли: «?!..» и «!!!..» и даже «.........!!!!!!!!..» — а еще через минуту посуровевший проводник, закрутив им воротники, проволок полузадохшегося воробья и Юну, которая все время вырывалась и пререкалась: «Не имеешь права!» и «Я милицию позову!» (ну, это она уже опростоволосилась. Хотя воробей подумала не так, а: «просто-оволосилась». Перебирая ногами где-то по, нет, над, тол, ком и думая, что ей, наверное, не стыдно за Юну, и даже совсем не стыдно за себя, а сильно, просто очень сильно хочется в туалет). Потом... что было потом. Они, в общем, не поняли ничего. Не успели. Купе, в которое их втолкнули — и отпустили; вскочивший со шконки такой же проводник: нет, в два раза ниже и в два... три! раза толще — это и был начальник поезда — задыхаясь и тряся коротким, как сарделька, пальцем, кричал шепотом: «во-о-он... у меня полон дом ревизоров!..» — и побледневший их проводник, выволокший их в темный тамбур и рвущий «стоп-кран», а дальше...

— А дальше я сыграла ему герб и гимн.
Тишина.
Поезд, наверное, уже не был слышен и в рельсах. Зато слышно, как трещат сверчки, а может кузнечики. Где-то далеко шумит ветер. Ночь — нет, это был вечер — на счастье, была не слишком холодная. Еще не так далеко отошло от лета. Совсем даже недалеко.
И все-таки это была осень. Когда ходят в школу. А то, что вечер — не ночь — то разница между ними была незаметна. Тут, в полной темноте, на пригорке, где до школы и города — всего ничего, какой-то день езды. И неизвестно, сколько дней — в другую сторону. И куда. И по звездам не скажешь. Звезд не было. И, может быть, поэтому уверенный голос, который произнес эти дурацкие — еще бы не дурацкие, сам бы он не мог объяснить, что они значат — слова в темноте, был чуть-чуть немного слишком уверенный.
И вдруг другой голос отозвался — и это был, совершенно точно, ничуть не слишком уверенный голос — но и никакой неуверенности в нем не было — а в самый раз: — И ничего ты ему не сыграла. У тебя и не было на чем играть! — А это была воробей, которая чувствовала себя, несмотря на отсутствие школы, ни на то, что ночь только началась и совершенно не собиралась когда-нибудь прекращать тянуться, — а может, именно поэтому — так легко и свободно, как не чувствовала себя НИКОГДА В ЖИЗНИ. Никогда в жизни. Никогда в жизни ей еще так долго не хотелось в туалет — и никогда в жизни ей не приходилось ходить на горшок в такой полной, совершенной, кромешной тьме — в которой можно было и не надевать штаны после того, как ты уже их сняла.
Юна, не услышь этого голоса, — вероятно, все-таки пораскинула бы сейчас мозгами. Если бы у нее были сейчас только одни свои собственные мозги. А так — задумываться не приходилось.
Вместо этого она засунула руки глубоко в карманы. И сказала:
— Мне сегодня, то есть вчера (да, потому что я уже проснулась!) — один — черный, этот, негр, вот. Играл одну песню. Сказать, на чем? На бревне. В черном лесу. Почерней, чем этот. Ну что, ты уже застегнула свои штаны?
— У меня нет штанов, — сказала воробей. — Я в платье.
— Ты бы еще школьную форму надела, — сыронизировала Юна. — Пошли, чего здесь торчать.
— Куда пошли? — спросила воробей. Против воли, головы обеих, как на одной резинке, повернулись — у воробья — на-праа... — а у Юны — нале-е — во! В сторону, предположительную, города и школы. — У тебя на бороде, — сказала Юна невпопад. — Я жрать хочу. Может там какой-нибудь... буфет. Погнали!

Если ты ходил когда-нибудь по шпалам, то ты знаешь, что через шпалу идти слишком широко. А по каждой шпале — узко. Вот по этим самым шпалам, в сторону, в которую ушел ушедший поезд, семеня и перепрыгивая — одна, а другая — не сбиваясь с ритма, а шагая в ногу, и поэтому проваливаясь то вверх, то вниз, на землю между шпалой и шпалой, — ползли между рельсов, обступаемых лесом, две мелкие точки. А лес — обступал и сливался, с темнотой, справа налево, сверху вниз, а также и на обоих совершенно одинаковых горизонтах. Разгоняя скуку, темноту и страх — потому что идти по шпалам, в первую очередь, скучно, и только в третью — страшно, — какая-то из них пела, отстукивая себе с правого боку кулаком по ноге в сильную долю — и это была беспризорница Юна, доказавшая, что исполнение герба и гимна — за неимением горна и бубна — возможно на чем угодно: хоть на расческе.

По долинам и по взгорьям
Шли ребята в огород,
Чтобы сладкою морковкой
Напихать себе живот.
Чтобы сла-адкою морковкой
Напихать себе жи-воот!

Тетя Маша увидала,
Побежала в сельсовет,
И за каждую морковку
Дали нам по десять лет!

Десять лет мы отсидели,
Десять лет нам нипочем,
Но зато мы тетю Машу
Угостили кирпичом.

А она...

— Смотри-и-и! — закричала что есть мочи воробей. Видно, она думала, что Юна, как глухарь, раз поет, то не видит и не слышит.
— Смотри сама, раз такая... зрячая, — отозвалась Юна сердито. Она оскорбилась за тетю Машу.
Но потом она решила прекратить обижаться — ведь действительно, что-то вдали нарушало незыблемое однообразие пейзажа. — Давай скорей, побежали! — Вприпрыжку они поскакали вперед, и вскоре прямо по курсу твердо обозначился синий фонарь, горящий тусклым ровным светом. А еще через пять минут, выскочив из темноты и чуть не ударив их по носу, встала поперек рельсов маленькая избушка.

4. ЛЕША ХРЯПОВ И ПРОСТОФЕДЯ

Поперек рельсов — это так говорится; на самом деле — подалёку. Кирпичный белый дом, не совсем похожий на дом — маленький слишком, всего с одним окном, заколоченным ржавой жестью. Обойдя все это по кругу десять раз, они теперь стояли на всякий случай в стороне от двери. Шагах в десяти на углу. Юна грызла ноготь. Не думай, что она впала в затруднение — нет, никаких затруднений. Это по рельсам затруднение — потому что скучно и вперед без вариантов — но с этим справились (она так считала) — то есть это значит, что продолжать топо тупать, то есть — тупо топтать! она! больше! отнюдь не собиралась. В темноте. — Когда однообразие сменяется явлениями загадочными и необыкновенными, — наступает, наоборот, мобилизация и этот... реванш. Только не путай, это я говорю; беспризорница Юна и слов таких не знала. Ей было стыдно, что она понесла урон от проводника на глазах у воробья; и вот теперь она покажет, как это делается на самом деле.
— Это станция, — заключила она в темную темноту. — Бывшая, — поправилась через три секунды. — Здесь должен быть где-нибудь шлагбаум... и дорога, — продолжала высчитывать она вслух, — ...может быть по ней кто-нибудь... едет.
Но после этого она замолчала на целых две минуты, ожесточенно обгрызая большой палец. Не оттого что не знала, что делать — наоборот! мозги у Юны крутились, как счетчик, прикидывая, как туда попасть до утра, когда будет видно, — если не через дверь, запертую, по всему так, наглухо и надолго, — значит, через окно, — отодрав жесть, — каким-нибудь, — ...способом. ДОМКРАТОМ!.. — От воробья никакого ответа никто не ждал. Воробей и не отвечала. Просто сошла со своего места и двинулась к стене с окном маленькими шагами.
Привстав на цыпочки, она постучала в жесть, и потом еще раз:
— Здравствуйте, извините! — сказала она тонким и громким срывающимся голосом, — ...Вы не видели Белого Ворона?
Через минуту еще дверь распахнулась и Юну ослепило светом.

Ничего особенного — это просто был фонарик. Но он ударил Юне прямо в глаза. Юна отшатнулась — и хотела было тикать — ей помешало то, что, ослепленная фонарем, она не видела воробья: вдруг поймают? хуже будет возвращаться! — А пока она мешкала, с порога сошли и перед ней встали две высокие, как из трафарета вырезанные фигуры. — Мы ищем тут... друга, — выпалила Юна, одновременно выглядывая воробья за их спинами — вон она идет — может догадается, что надо пилить куда подальше, пока Юна им заговаривает зубы? — Вы не видели? — продолжала она, лихорадочно обдумывая тем временем, какой бы подать воробью знак. — Он такой: здоровый, вот с такими плечами!
А этот дура воробей, приблизилась и встала рядом с беспризорницей Юной. И спросила своим тонким голосом:
— А вы... случайно не Белый Ворон?
— Я Леша Хряпов, — сказал передний. — А это Федя.
— Федя... Просто, — сказал задний, светя попеременно то на Юну, то на Ниса фонарем.
— Простофедя? — сказала Юна. — ...Ну ладно, мы пошли. — Она дернула воробья за рукав: мотай удочки!
— Куда вы пошли? — сказал первый. У него была борода. Теперь Юна это разглядела. — Тут нет ничего на тридцать километров вперед.
— Впе... ред? — скапросила Юна. — В какую сторону?
— В любую.
— Пошли лучше к нам, — произнес второй. У него была тоже борода, а голос у него был добрей, чем у первого. Просто добряк! — а у первого зато была улыбка. Шире плеч, — а плечи у обоих были что твой метр, — воробей подумала «косая сажень» — хотя почему косая? — наверное все-таки «прямая». Она смотрела на стоящего впереди широкими глазами. Вдохнув полную воздуха в грудь — она выдохнула:
— Жалко, что вы не Белый Ворон!!!

— А жто вы ждесь желаете, — спросила Юна. Рот у нее был набит колбасой. Воробей тоже жевала, но как-то слабо.
— Ветер ловим, — сказал Леша Хряпов.
Они все сидели в этом маленьком домике.
В доме не было ничего. Сидеть приходилось на полу — если бы Леша Хряпов не дал куртку. Вот, они сидели рядышком на куртке. Фонарик лежал между ними, и между Лешей Хряповым и Простофедей, которые тоже на чем-то сидели, — и светил в потолок. Было немножко видно. Зато вот была колбаса. Воробей, как уже сказано, ела ее, но мало и плохо. Потому что смотрела на Лешу Хряпова. Не отрываясь. Иногда она вообще забывала, что у нее в руках что-то есть.
— Я еще хочу: можно бутерброда? — спросила Юна. Она строго соблюдала вежливость.
— На. — Простофедя протянул ей бутерброд, отрезанный толсто коротким ножом от целой буханки хлеба. Колбасы было целое кольцо, он ее просто отломал.
Он улыбался доброй улыбкой.
— Вы там долго шли — не было ветра? — сказал Леша Хряпов.
Он на воробья смотрел, и подмигнул. Воробей поперхнулась колбасой. — Ни-ис.., — пискнула она, когда смогла разговаривать.
— Должен быть, — сказал Простофедя.
— Чем его ловят? — спросила воробей и покраснела до слез. Она бы предпочла, чтоб Юна спросила. Но ту, вроде бы, кроме бутербродов, ничего не интересовало.
— Дверью, — сказал Леша Хряпов. — Завтра. Сейчас будем спать. Мы уже собирались, скажи Федька?
— Ну да, — согласился тот. — Ты рассказывал про кукурузу.
— Выключай свет.
Простофедя выключил фонарь. «А как мы будем спать?» — хотела спросить воробей. Если у них только одна куртка? Еще она хотела попросить не выключать свет. Ничего не спросила. Стало темно.
Что-то упало на воробья. — Держите это, — сказал голос Леши Хряпова, — ...и еще вот это. Все, больше ничего нет. Устраивайтесь как можете, девчонки.
— Что за кукуруза? — Наконец и Юна сочла возможным подать свой независимый голос.
Она наконец управилась с колбасой, а спать ей вовсе не хотелось.
— Катя Кукуруза, — сказал Леша Хряпов. — О, Катя! Катя! Катя Кукуруза.

Рецензия Мадисона в "Пути домой"

enatramp@mail.ru — Thu, 03 May 2007 16:31:14 GMT

Исаак Дойчер
“Троцкий. Вооруженный пророк.1879–1921”
М.: Центрполиграф, 2006

Исаак Дойчер
“Троцкий. Безоружный пророк. 1921–1929”
М.: Центрполиграф, 2006

Это две первые книги биографической трилогии, третья (1929–1940) вышла еще в СССР в 1991 году и в другом переводе – там не было таких находок, как в начальном же предложении настоящего перевода: “Когда я впервые задумался написать…”. Но не об этом. А о том: значит ли издание этих томов что-нибудь, если за короткое последнее время вышли еще и самого Троцкого “История русской революции”, сборник статей “Перманентная революция”, автобиографическая “Моя жизнь” и книжка-нарезка “О Ленине”? То есть, пахнет ли новой революцией, особенно перманентной, и виднеется ли на горизонте новый Ленин? Есть серьезные основания думать, что и да, и нет. Говорить, отчего “нет”, не имеет смысла: “лимит на революции исчерпан”, “в гроб коммунизма вбит последний гвоздь”, “новая российская элита не упустит своих завоеваний”. Говорить, отчего “да”, не позволяет конспирология: кто надо настукает ее признакам по мягкому еще темечку, и жди тогда еще годы и годы.

Впрочем, фигура-дура по имени “блеф”. Элита может спать спокойно. На обложке серии “Азбука революционера”, в которой вышла “Перманентная революция”, начертано: “Молите Бога, чтобы эта серия не стала настольной!” Кругом только этим и занимаются. Кто же покупает эти книги и даже читает их? Не знаю. Я. Вот они – кучкой у меня на столе. Следовательно (ха-ха?), настольные.

Впрочем, в этом году в Москве и далее везде случилось важное для будущей революции событие – было фактически запрещено празднование годовщины революции 1917 года. Все-таки, значит, элите не спится. И в своем бодрствовании она полагает, что, отменив поминание прошлой революции, она отменяет тем самым и революцию будущую. Это хороший признак. И правильный знак: нечего цепляться за прошлое.

И натовский собор в Риге, и сборы эстонцев на слом памятника советскому воину-победителю – тоже хорошие признаки. Чем меньше станет двусмысленностей, тем больше будет определенности: сначала размежеваться… Троцкий этого по первости не понял, а потом не понял опять, когда размежеванием занялся Сталин, и уже не по-ленински, а по-сталински. Это Троцкий понял, однако, как и прежде, когда объединился с теми, с кем размежевался Ленин, опять почему-то спелся с теми, кого уже (пока еще мысленно) отпел Сталин. Это урок.

Что еще? Да, Дойчер: “И тогда он поднялся во весь свой рост не только как главный организатор и руководитель армии, но как ее вдохновитель и проповедник идеи”. А это – домашнее задание.

Андрей МАДИСОН

текст Мадисона

enatramp@mail.ru — Fri, 08 Jul 2005 19:55:48 GMT

В СТОРОНУ СВАНА

Это реплика в сторону, предположим в сторону свана — со строчной буквы, в шапке полушарием и с полупараллелями, из которых одна болтается в пространстве, как атавистический хвост головы; свана, не умеющего по-русски и пришпиленного к небу каким-нибудь особо изощренным горным пиком. Далее — еще стороннее.

Писатель Олеша вспоминает, как поэт Маяковский рассказал ему, что задумал комедию с убийством. «Комедия с убийством» оказалась не жанром, а названием, и сюжет в ней должен был строиться на приглашении в гости, приглашении по принципу: приходите — Ивановых не будет, приходите — Петровых не будет — и так далее, приходите…

По этому же принципу строятся все корпорации, кланы, партии, нации, конфессии, братства и т.п., т.е. строятся по принципу клубной избранности и фэйс-контроля. Колебания в их числе и номенклатуре путем изменения состава не приглашаемых есть момент чисто количественный, никогда не качественный. Мотивировки неприглашения при этом являются не только средством селекции, но и способом манипулирования групповой солидарностью: бойся, что тебя не пригласят в следующий раз.

Все попытки изменения, т.е. якобы улучшения очередной наличной общественной ситуации путем так называемой революции, строятся на основаниях, имманентных этой системе. Вот типовая на сегодняшний день схема этого процесса.

1. Место исхода определяется как «левизна», а его агенты, соответственно, как «левые». Эти «левые» сами изошли из религии (по способу бытования — конфессии), причем из одной — христианской, причем из той, описанной в ее священных текстах гипотетической ситуации или, ежели угодно, орнаментального глюка, где так называемый Бог вершит некий окончательный суд над человечеством, отправляя одних, не выслужившихся перед ним, налево, а других, тех что — с его исключительной и как бы, для удобства манипулирования, непредсказуемой точки зрения — выслужились, направо. Эта картинка до того внедрена в сознание народов, огульным скопом именуемых христианскими, что напечатлелась даже в языке: например, у эстонцев parem означает разом и «правый» и «лучший», а pahem — и «левый» и «худший». Как система координат она всегда обречена воспроизводить «Бога», причем, именно христианского, а в виде ли теизма или в виде атеизма — абсолютно неважно. Важно, что тот и другой находятся в отношениях дополнительной дистрибуции. Движение в рамках этой системы — будь то «обожение» либо якобы совсем напротив: «воинствующее безбожие» — возможно только слева направо или справа налево, т.е., воспроизводит отношения моря с берегом ровно в том виде, в каком их увидел афорист Батай: «Море непрерывно онанирует».

2. Целью такого изменения состояния общества, как правило, и практически без исключений объявляется то, что именуется «освобождением», «свободой». Каковая свобода по своему происхождению является тоже чисто религиозной наколкой. Это поводок, которым люди привязывают себя к «Богу», объявляя его освободителем — либо, якобы наоборот, себя освобождающимися от него, и затем тяжутся между собой об оптимальной длине этого поводка и далее — о его цвете, ширине, узоре и клеймах на нем. Тем самым «освобождением» оказывается стремление к отождествлению себя с одним из поводков, а возможность тасовать «освобождения», т.е. поводки, будет «свободой выбора». Поскольку ассортимент поводков — как «правых», так и «левых» — едва ли обозрим, процессы их перебора, комбинирования и регуляции длины можно совершать в том же режиме, в каком протекают помянутые взаимоотношения моря с берегом.

3. Обычным средством-инструментом такого «освобождения» служит вера, опять же неважно, в непостижимое «Божье промышление» — или в «объективный» ход истории, интерпретируемый как прогресс. Вера — это то, что позволяет переживать изменение длины поводка в право-левом топосе как целенаправленное движение. И тем самым организовывать и распределять людей вдоль длины поводка. Наличие или отсутствие «истинной веры», т.е. степени фиксации на поводке, позволяет идентифицировать людей как «настоящих» или «ненастоящих» иудеев, христиан, мусульман, коммунистов и т.д., иными словами, задав поводку динамику, гонять по нему людей туда-сюда в зависимости от их «настоящести». В программируемом идеале эта композиция с динамичным поводком приобретает вид петли, оба конца которой сходятся к «Богу», так чтобы людей, становящихся в зависимости от направления движения то «первыми», то «последними» или — «всем» или «ничем», можно было бы водить по ней в маятниковом режиме «и ныне, и присно, и вовеки веков».

«Море смеялось», — перебил уже было раззявившего рот афориста Батая босяк Пешков. Сван уснул и захрапел. Я заткнулся.